Опрокинул ее, крякнул со вкусом…
Стол был уставлен тарелками с остатками еды, беспорядок царил кругом удивительный!
Говоров слегка стукнул стволом о притолоку.
Трухманов обернулся с таким довольным выражением лица, что Говоров сразу понял: он уверен, что вернулась та женщина, как ее, Зоенька.
Однако пьяная радость мигом слиняла с лица при виде пистолета в руке Говорова.
– Ты один? – спросил Михаил Иванович.
– Да…
Михаил Иванович оглядел комнату:
– Включай патефон.
– За-а-ачем? – проблеял Трухманов.
– Танцевать будем, – мрачно сообщил Говоров.
Полищук, который мрачно курил под окном, услышал развеселый мотивчик, донесшийся из форточки, и тяжело вздохнул. Он еще надеялся, что Говоров передумает…
Раздался выстрел. Полищук кинулся в дом.
Трухманов лежал навзничь, на груди расплывалось красное пятно.
Полищук проверил пульс.
– Нечего щупать, готов, – спокойно сказал Говоров. – Теперь можешь меня арестовать.
– Если всех убивать, кто доносы пишет, – подошел к нему Полищук, – пуль не хватит.
– Огляделся: – Ты к чему-нибудь здесь прикасался?
– Нет.
– Оружие сдай! – скомандовал Полищук. – Или в меня тоже выстрелишь?
– Зачем? – пожал плечами Говоров, кладя пистолет на стол. – Это предатель, гнида, а ты делаешь свою работу… понимаю! А то, что там служишь, не мне судить.
Он вышел.
Полищук достал из кармана платок, бросил на пистолет Говорова и только потом взял его со стола.
Положил в карман и с облегчением вывалился из комнаты, где было душно от запахов еды, спиртного, дыма, но где над всем этим властвовал запах пороха и крови.
Морозный воздух улицы показался особенно чистым и свежим.
– Сдается мне, – услышал он голос Говорова, стоявшего в тени, – что ты и есть тот самый хороший чекист-эмгэбист, о котором Шульгин говорил.
– Шульгин вообще любит чушь молоть, – зло бросил Полищук.
– Полегче! – резко обернулся Говоров. – О мертвых плохо не говорят.
– Почему о мертвых? – удивился Полищук.
– Передачу носили – не взяли, – рявкнул Говоров.
«Вот почему он сорвался!» – понял Полищук и спокойно объяснил:
– Не взяли – потому что друг твой в лазарете.
Очень плох. Но жив. Пока жив.
Говоров молчал, тяжело переводя дыхание. Наконец проронил:
– Жив, значит…
Оглянулся, задумчиво посмотрел на освещенные окна Трухманова:
– А, все равно! Я не жалею, что прикончил эту сволочь!
Насмешливо взглянул на Полищука:"
"– Ну, давай! Куда теперь поведешь, гражданин начальник?
– Прямо! – кивком указал Полищук. – Пока к машине.
