Молодые казаки поддержали Никиту:
— Назначить!
— Дьякон все ж! Ихнего племени!
— Любо!
— Нельзя, курячи вы головы! — с места неодобрительно отозвался Иван Игнатьевич. — То грех великий.
— А если нельзя, а надо. Так можа можно?
— А без попа жить — ишшо больший грех. Так, може, меньший грех на себя примем? И всем обчеством его отмолим!
— Не-а! Ежли до патриарша уха наше самоуправство дойдеть, всем ничо, а меня анафеме предадуть, — категорически заявил Иван Игнатьевич. — А анафема — энто почитай позорна смерть и вечная геенна огненна.
Конец спорам положил атаман.
— Тут тако дело, шо решать надо не токмо по совести, а допрежь всего по закону. Я так думаю, неча нам по чужим огородам шастать, ничо там не сыщем. Надо свово попа взрастить.
— Энто как жа? Яго на огороди, як тыкву, не взрастишь.
— Так думаю, Ивана Игнатьича мы усе знаем, при отце Иоанне справно служил. Дьякон все ж. Усе их премудрости знаить.
— Во! Назначить всем обчеством! — поддержала атамана молодежь. — Пущай венчаить и требы править.
Вона Гаврила Чумаченко с Оксаной Пластуншей не венчаны живуть — то рази не грех? Од людей ховаються. А у их вскорости дите…
Григорий Силыч стукнул по столу палкой, которая издавна служила ему и тростью и булавой:
— А ну, ти-хо! Только на ноги встали, а тоже… старших учить! — и, выждав тишину, Григорий Силыч сказал: — Я так прикинул: Иван Игнатьич — калач тертый, иде токо не побывал. И на Афоне, и в Египти, и на Кипри и в Биссинии…
— В Биссинии токмо краем. У их там, в аккурат, розмир зачался, — сказал Иван Игнатьевич.
— Там песок не успевав кровь пить, покойники-от штабелями заместь барикадов по улицам лежали.
— И правильно, шо в пекло не полез. Потому як умом богатый, — похвалил Ивана Игнатьевича атаман. — В рассуждении его праведной жизти, я и подумав: чи не дасть Иван Игнатьич нашему обчеству свою согласию сходить на Москву до патриарха Тихона? Раз царя уже нету, то клятву Ивана Некрасова мы не порушим. Можа, патриарх уважить нас, сирых, и рукоположить Ивана Игнатьича в попы? — он перевел взгляд на дьякона.
— Доньдеже подумай чуток и скажи обчеству свою согласию!
— Хоть верть круть, хоть круть верть, а мышки смерть, — поднявшись, с кандибобером начал отвечать Иван Игнатьевич. — Раз обчество просить, я не токмо согласный, хучь на смерть пойду. От превеликого уважения. А ежли де сгину в дорози, просю в святци меня вписать як пострадавшего за обчество.
— Молодой ишшо, не хлявый, — заканчивая раду, сказал Григорий Силыч.
