Много об ем разных песней в старину наскладали: однова лучшее другой. Токмо вам-то пошто Игнат? Нашим, которы на Туреччине, и то он не всем до интересу. Которы молодые, аны все энти песни позабыли. Не хочуть помнить. Аны свои голосять. Одне старики ишшо помнять. Токмо мало их осталось. Дерево упало, и корень пропадаить, — с тоской в голосе сказал Иван Игнатьевич.
— Молодежь везде одинакова. Им новое подавай, — утешил дьякона Старцев. — Но грамотные люди и среди ваших, поди, есть. Вот пусть и запишут все, что старики еще помнят.
Не должно же это богатство раствориться во времени."
"— Грамотных обмаль. На руках пальцев боле. По-турчански любо гутарять, а по-свому стыдобятся, — со вздохом возразил Иван Игнатьевич. И тут же, словно продолжая прежний разговор, перешел на былинный, но удалой, разбойничий речитатив:
— За горами да за крутыми, братцы, было
снегавыми,
За лесами да за темными, братцы, было снегавыми
Стоял Игнат Некрас, братцы, думу думал.
Думу думал да гадал, думу крепкаю.
— Пойдем, братцы, мы на царя белава,
Самого Яго, братцы, мы в полон вазимем,
А Елену-царицу евонную, братцы, в манастырь сашильом…
Когда Иван Игнатьич закончил свой речитатив, Старцев решительно спросил:
— А не скажете ли нам, мил человек, когда ж это была на Руси царица Елена? Я что-то такую не припомню.
— Как жа ты можешь помнить, ежли мой дед, старее тебя, и той не помнит. У царей много их было, жонок-то. Мы при ей из Расссеи ушли.
— А не сказывают в песнях, за что Некрасов так на царицу прогневался? — продолжал допытываться Старцев.
— Ну, как жа! Увидала царица, шо у Игната зубы в два ряды. Понятно дело — спужалась: как бы такой человек не разорил ее царствия. Хитрющая, стервь, была. Шобы упредить энто, удумала ана заслать до Некраса сватов. А он — ни в какую. «Спасибо, молвил, тебе на хлебе, на соли, на твоем, энто, царском жаловании». Взял народ и пошел в Туреччину. Так, сказывают, усе зачиналось.
И после длительной паузы, когда каждый по-своему осмысливал рассказанное Иваном Игнатьевичем, Старцев вдруг восторженно заговорил:
— Так ли было или как-то по-иному, кто теперь скажет! Горела свеча, сгорела, погас огарочек.
Кто по дыму ее определит, как оно на самом деле было. Жил на свете этот человек — Некрасов. Добро творил. Людей от смерти спасал. А помнят о нем уже немногие. Все превращается в сказку. Уйдут еще два-три поколения, и забудутся песни о нем, выветрятся из памяти сказания.
