— Аркаша, ты не обижайся, — негромко сказала она и посмотрела ласково, словно пытаясь смягчить жестокость своих слов, — но я тебя не люблю. Пока не люблю. А выходить замуж без любви — это преступление, и я не хочу его совершать.
— Но ты же можешь меня полюбить, — тупо сказал Беседин, доселе не встречавший еще женщины, которая бы без обиняков сказала ему такое. — Ты же постараешься, да?
— Ну, конечно, я могу, — засмеялась она и обвила его шею руками, — возможно, я уже тебя люблю, просто пока еще об этом не знаю.
Но как узнаю, точнее, как почувствую, так сразу скажу.
Аркадий привык к ней, как в конце концов привыкают ко всему в жизни. Новизна обладания приелась, глубинное счастье осталось, но он постепенно вернулся в круговерть своей повседневной жизни, в которой была работа, работа, очень много работы, и командировки в Париж и в другие города, и на другие континенты, что вовсе не было для него чем-то особенным.
Иногда Полина летала с ним, она любила путешествовать, но все чаще она оставалась дома, отговариваясь лекциями в институте, внезапной простудой или нежеланием бросать собаку.
Летать одному было проще, потому что ничто и никто не отвлекал от дел и от бизнеса, и Беседин летал, зная, что по возвращении увидит ее с книгой в руках в кресле у камина зимой или в гамаке под яблоней летом, и улыбающегося клоуна, и пса, радостно виляющего хвостом.
Все рухнуло в одночасье, когда Полина сказала, что уходит от него. Он не поверил и даже рассмеялся от всей нелепости подобного предположения.
С вершины его положения, на которой волею случая оказалась и Полина, никто не уходил добровольно. Никто в здравом уме и твердой памяти не отказывался от преимуществ загородного особняка с охраной и штатом прислуги, от машины с водителем, от личного самолета, способного в любой день отвезти на шопинг в Милан или Лондон, и от других атрибутов беззаботной жизни. Никто не уходил, а Полина ушла, и когда Беседин вернулся домой из следующей командировки, то просто не застал дома ни ее, ни Ларссона, ни пропавшего с каминной доски клоуна.
За все, что случилось дальше, ему было стыдно. Так стыдно, как не бывало никогда в жизни, пожалуй, с того самого дня, как он рассказал бабушке, как за спиной ее обсуждают его родители. Бабушка тогда заплакала, а потом разгорелся скандал, и мама плакала тоже, а отец молчал, сжав челюсти, и на щеках его ходили огромные желваки, которых маленький Беседин страшно боялся. Желваки не предвещали ничего хорошего.
