Руни — фер племени белых волков. И это очень поможет ему в дальнейшем.
— Его будут ненавидеть, — пробурчала Амма.
— Его будут бояться, — возразил ей Льюис. — А значит, уважать. Не переходить ему дорогу. Слышать его мнение. Сила — это власть, моя старушка. А быть сыном ханыма бешеных по итогу не так уж и плохо.
Я слушала его и молчала. Обдумывала, что и как. Пятно всё равно в моём прошлом будет — вон оно идет вприпрыжку, держа за руку «отца». И как жить, понимая, что ложь может всплыть? Хотя в этом случае правда настолько уродлива, что лучше о ней и вовсе забыть.
— Скажи, Льюис, а много ли приближенных моего отца остались в живых и разбрелись по Северу?
Да, я желала понять, много ли ртов бродит по этому свету и знают, что не рожала старшая дочь Долона. Слухи — это одно. Их ветер вон сколько гоняет. Но совсем иное, когда слова исходят от тех, кто видел и слышал сам.
— Я знаю Вегарта очень давно, Грета, и в полной мере осознаю, что после смерти Бирна он не успокоится. Так что считайте — не осталось никого.
Разве что несколько женщин да их дети, но те и сами голову не поднимут. Вам требуется самой забыть, что вы не рожали, и всё. Она ваша дочь. И какой вздор, если вдруг кто-то скажет иначе. Однажды вы случайно встретили дракона. Провели ночь с ним и поутру, осознав, что он генерал — скрылись. После оказалось, что под сердцем ребенок. Ваш отец, чтобы скрыть позор, назвал его своим и оставил в доме. А вас сделал затворницей. Собственно, вы ею и являлись. Разве не могло быть так?
Я пожала плечами.
— Не знаю, Льюис, — прошептала, глядя себе под ноги.
«Могло! — раздалось в моей голове. Руни прищурился. — Ты забываешь, что есть ещё и моё слово. И оно таково: Юниль — рожденная в доме ханыма дочь феры Гресвиль. При этом на руке моей сестры был браслет дракона. Я не совсем понимаю мотивы генерала, но не желаю, чтобы в спину моей племянницы всю жизнь плевали сплетнями и таскали её имя по углам. Если Вегарт решил назвать её своей дочерью, то я всячески ему в этом помогу»
Улыбнувшись, я выдохнула.
Да, ведь есть ещё Руни и Амма.
— Мам, смотри! Там уже все пирожки едят, а мы еле тащимся. Не останется же ничего!
Моя мелочь обернулась, даже не подозревая, что сейчас решается её дальнейшая жизнь.
Её заботили лишь сладкие морковные пирожки.
— Всё тебе достанется, — успокоила я её. — Столько дадут — съесть не сможешь…
… Мы вошли на центральную деревенскую площадь. Повсюду горели большие костры.
