Златооов, — проорал и чуть присел от того, что сердце запрыгало, как чокнутое, где-то в горле.
— Гром. Громищееее.
Я кинулся к другу и схватил в охапку, приподнимая и сдавливая ребра. Ко мне тут же бросились шкафы, но Деня рявкнул.
— Вон пошли. Это же друг мой. Олег Громов. Засраааааанееец. Откуда ты взялся?
Теребит меня за плечи, как и я его. От смеха скулы сводит, и даже слезы на глазах выступили.
— Так это ты моего племяша погладил?
Киваю, а он смеется, заливается. И смех, как в молодости, заразительный, громкий, дурной.
Конь. Черт бы его побрал, как я рад его видеть."
"— Значит, достал говнюк, да? Ты просто так гладить не будешь, ты у нас вроде как уравновешенный.
Мы оба знали, что это сарказм и неуравновешенным из нас был именно я.
— Был. Был, Деня. Теперь чуть что — за пушку хватаюсь или промеж глаз.
— Хорошо, что раньше без пушки. Охренеееть. Как и не было двадцати лет, Гром. Такой же придурок.
Теперь смеюсь уже я. Детство девятым валом захлестнуло. Как будто мне не под сороковник, и я только школу окончил.
Распирает всего, трясет. Денис снова стиснул меня так, что из глаз искры посыпались.
— Эй, нам накрой пожрать в вип, коньяк самый дорогой неси, и чтоб не мешал никто. Парней распусти. Разборки отменяются.
— Денис Витальевич, у вас встреча, — забормотал ""комод"" и нервно забегал вокруг нас.
— Отмени. Все отмени. Какие к черту встречи? Братуха мой здесь. Ты знаешь кто это, Леха? Знаешь кто? — потрепал меня по волосам. — Это друг мой с первого класса еще. С одного двора.
С одной, мать ее, песочницы. Я его не видел долбаные двадцать лет, — обернулся ко мне, и глаза от радости сверкают, и я сам… аж трясет всего от эмоций. Да, мой братуха. Дружба у нас была какой вовек не сыщешь. Сдохнуть могли друг за дуга. Пока он не уехал с родителями в столицу.
— Я ж искал тебя, Громище. Ты съехал оттуда и как в воду канул. Громовых блин… как собак, сам знаешь. Думал, уехал ты север покорять, как мечтал. Давай, присядем. Черт, рад я тебе, Гром. Рад, п***ц как.
* * *Через час сбивчивых рассказов и воспоминаний с сумасшедшими воплями и гоготом мы уже знали почти все друг о друге.
Деня подливал мне коньяка, и мы выкурили все его сигареты, и ему тут же принесли еще одну пачку. Изменился он, конечно. Из пацана своего в доску в потрепанных штанах и вечно грязной футболке превратился в человека с глянцевого журнала. Я себя рядом с ним ощущал рванью подзаборной. Без зависти или сожалений. Мне это было незнакомо. Просто констатация факта.
