Чужестранка. Книга 2. Битва за любовь

И тут же мне припомнились варварски прекрасные браслеты, которые я однажды надевала в Лаллиброхе. Дженни тогда сказала, что ее мать получила их в подарок от поклонника. Я уставилась на Мурту с недоверием: даже если отбросить тридцать лет, он никак не подходил на роль одержимого нежной страстью.

Вспомнив об Элен Маккензи, я вспомнила и о жемчужном ожерелье, которое было спрятано у меня в кармане на самом дне. Я извлекла его и протянула к свету.

– Я могу заплатить, – предложила я. – Нельзя, чтобы ваши люди шли на риск просто так.

Двигаясь гораздо быстрее, чем я могла ожидать от него, Макраннох схватил ожерелье.

– Где вы его взяли, мадам? – спросил он. – Вы, кажется, говорили, что ваша фамилия Фрэзер?

– Да. – Преодолев усталость, я выпрямилась. – Жемчуг принадлежит мне. Муж подарил мне ожерелье в день нашей свадьбы.

Хриплый грубый голос прозвучал неожиданно мягко, и Макраннох повернулся к Мурте:

– Сын Элен? Муж этой женщины – сын Элен?

– Да, – как всегда невозмутимо, ответил Мурта. – Ежели бы вы его увидели, сразу бы догадались: лицом он весь в нее.

Макраннох с нежной осторожностью перебирал в руке сияющие жемчужины.

– Я подарил их Элен Маккензи, – сказал он. – Мой свадебный подарок ей. Я не мог надеть на нее это ожерелье как на свою жену, потому что она выбрала другого, но я так часто думал о том, как будут выглядеть эти жемчужины на ее милой шейке, что на другой женщине представить их себе не мог. Так и сказал ей и упросил принять подарок, чтобы она вспоминала обо мне, когда наденет бусы.

Он вздохнул и протянул мне ожерелье.

– Теперь оно ваше. Носите его на здоровье, милочка.

– Я постараюсь выбрать для этого более удачное время, – ответила я, стараясь не проявлять нетерпения по поводу всех этих сантиментов, – если вы поможете мне вызволить моего мужа.

Маленький розовый рот, улыбавшийся воспоминаниям его обладателя, тотчас крепко сжался.

– Ах, – произнес сэр Маркус, дернув себя за бороду. – В самом деле. Но я уже говорил вам, дорогая, я не представляю, как это можно сделать.

У меня внезапно ослабели ноги, я плюхнулась на трехногий табурет, опустила плечи и повесила голову. Отчаяние всей тяжестью навалилось на меня. Я закрыла глаза и погрузилась в серое тупое безмолвие, в которое откуда-то из бесконечности доносились невнятные звуки голоса Мурты, о чем-то еще спорившего с Макраннохом.

Вывело меня из ступора мычание коров.