Чужими мы (не) стали (СИ)

Нина поднялась и шоркая тапками по полу, будто ноги совсем не поднимаются, маршем «утят» отправилась на кухню. Мария следом. Настороженно. Лицо как у лисы, разнюхивающей: где курятник?

Неожиданно! Маша думала, что ее будут жизни учить, согласно учебнику «Домостроя» и читать нотации строгим учительским голосом."

"Но, в глазах матери прослеживалась не только поддержка, но и отблеск собственной пережитой боли. Она знала, как это — когда тебя предают. Знала эту глухую, разъедающую обиду, которая скручивает все внутренности в тугой узел.

Нина жила с этим грузом примерно... вечность. До сих пор не отпускает. Даже после смерти Ростислава. Такой судьбы, она бы и врагу не пожелала, не то что родной дочери.

Пили чай. Маша разогрела блинчики с творогом — полуфабрикат из магазина.

Голубева-старшая глазом не моргнула, бровью не повела, не оговорила, что Маша — плохая хозяйка. Сжевала два «конвертика» и не подавилась.

— Жаль, что все заканчивается, Маш. Сам Максим забыл, как удирал по простыням на рассвете из твоей комнаты.

Забыл, как боролся за тебя. И однажды, увез прямо из-под носа на мотоцикле. Смотрел на тебя, как Голлум на свою прелесть. Иначе, бы мы с отцом тебя не отдали, — отпила из чашки. Аккуратно поставила на блюдце.

Тонкие аристократичные пальцы погладили поверхность фарфора, вырисовывая круги.

— Да-а-а. Было дело. Только визг шин и ветер в ушах. Максим предлагал сбежать, если папа не согласится на свадьбу. Что стало с тем парнем? — Мария поморгала, сгоняя слезу.

Она сейчас действительно оплакивала то беспечное прошлое. Люди меняются. К сожалению, иногда не в лучшую сторону. Теперь и этот урок выучен.

У Маши забилось сердце тревогой. Она подняла глаза на мать, гадая, как оформить самый главный вопрос? Ступить за зыбкую корку льда, на которой балансируют обе. Дико страшно. Непредсказуемо. Как мама может отреагировать на ее вопрос? На язык будто перца ядреного насыпали. Стоит только открыть рот произойдет химическая реакция.

— Мам, а папа никогда... Не ошибался? — кое-как выговорила Мария, будто кашу жевала.

— что ты имеешь в виду? — уголок рта Нины дернулся. Взгляд взметнулся на сидящую напротив дочь. И столько в нем было... Разного.

Мария теребила край салфетки. Она знала, что переходит черту. Черту, за которой начинаются разговоры по-взрослому, за тем терриконом рушащиеся идеалы. И ответы бывают подобны гвоздям для распятия. Но, нужна правда. Какой бы горькой она ни была.