Я подмечаю этот факт с невольным удивлением, думая, что это современные мальчишки такие рослые, или просто я — мелкая?
У Хазарова в любом случае позиция самая выгодная: он стоит наверху, смотрит на нас словно свысока, и взгляд его выдержать непросто. Я думаю, что Аня, судя по всему, человек недюжинной силы воли, если умудрилась отстоять у него сына, да еще и дочь ему родить… Хотя, для второго особой силы воли не нужно, Тагир Хазаров не выглядит человеком, которому можно отказать… Они оба, и он, и его соратник Каз — явно не те, кому способно противостоять большинство людей… И Аня тут, похоже, редкое исключение.
А я — нет.
Иначе бы не было дамоклова меча сегодняшнего свидания, и не тряслась бы я осиновым листом при одной мысли об этом.
— Привет, — Ваня спокойно встречает изучающий взгляд отца, — мы тут рисовали.
— Привет, — здоровается Хазаров, смотрит на блокнот и карандаш в руках сына, переводит взгляд на меня, и я выдвигаюсь вперед, потому что как-то стыдновато прятаться за спиной двенадцатилетнего мальчишки, — рисовали?
— Да, — кивает Ваня, — Маруся меня учила.
— Маруся? — чуть прищуривается Хазаров, и я немного бледнею под сканом его глаз, — вот как?
— Да, — отвечает Ваня, — глянь, я ворота нарисовал.
— Ворота… — Хазаров принимает от сына блокнот, рассматривает сначала мельком, судя по всему, не особенно рассчитывая увидеть что-то интересное, а затем уже более внимательно, изучает, бросает взгляд на исходник, затем опять на лист, после этого — на сына, и, наконец, долгий, изучающий — на меня.
Молчит, а затем принимается листать блокнот, не спрашивая разрешения, разглядывает многочисленные наброски, многие из которых так и не оформились в полноценные работы.
Я, забыв о том, что можно запретить, возмутиться досужему интересу, отслеживаю, как его пальцы двигаются, медленно переворачивая лист за листом, вспоминаю, что я там накидывала. Упавшая ветка. Рыжие лиственичные иголки и проглядывающую сквозь них зелень травы. Витраж в круглом слуховом окне старинного вокзала. Заброшенная церковь.
Глаза мужчины, с насупленными бровями и такими приметными смешливыми морщинами в уголках. На этом моменте меня обдает диким жаром сначала, а затем холодом. Я и забыла, когда умудрилась это набросать. В каком коматозе была? Ужас какой… А если узнает?
Я напряженно жду вопросительного взгляда, удивления, насмешки даже… Но Хазаров молча переворачивает лист, лицо его вообще не меняется, все такое же жесткое и мало эмоциональное. Выдыхаю. Не узнал. Наверно… Надеюсь.
