Contra spem spero

 — И тут же, сделавшись серьезным, добавил: — Вот только то, что в течении девятнадцати дней наш парень на связь не выходит — меня серьезно настораживает.… А то, что люди Хаджефа обшарили весь иракский Курдистан и ни одного следочка нашего странника не нашли — настораживает ещё больше!

— То есть вы полагаете, что доставленный в Мосул труп — это тело Туфана Сарыгюля? — Левченко вопросительно посмотрел на своего шефа.

— Получается так. Надо бы, раз уж такая беда, Оксану его известить…. Гончаров передавал, что ничего хорошего она от этого задания не ждала, была уверена, что добром эта поездка не кончится.

Вот она добром и не кончилась…. Левченко, простой вопрос на формальную логику — если наш парень жив, но почти три недели о нем, ни слуху, ни духу — что сие значит?

— Ничего хорошего. Либо он тяжело ранен и лежит где-то, обездвиженный… либо находится в руках людей, ни разу не заинтересованных в том, чтобы наш парень смог подать о себе весточку.

— Или то и другое. Что, скорее всего…. В любом случае, мы ему сейчас ничем и никак помочь не сможем — до тех пор, пока он сам не объявится, не важно, каким образом.

Согласен?

— Как он с нами может связаться?

— Телефоны наши оперативные во всех трех сопредельных государствах — в Эрбиле, Диарбакыре и Алеппо — он знает. Адреса электронной почты — также. Достаточно ему оказаться хотя бы на минуту-другую у таксофона или у компьютера с доступом в интернет — как мы получим от него сообщение. Ну, а дальше — исходя их обстановки…

Генерал кивнул, затем встал, прошёлся по кабинету, закурил — и, выдохнув первый клубок сизого ароматного дыма, сказал задумчиво:

— Знать бы ещё, в чьих он руках нынче находится — всё было бы легче…

Неизвестность — самая страшная пытка; три недели глухой, безнадежной, иссушающей нервы, холодной неизвестности — куда хуже любых вырываний ногтей и «испанских сапожков» — он это прочувствовал на себе.

Отшельники, ушедшие в пустыню от соблазнов окружающего мира, дабы постичь истину — были чертовски крепкими духом дядьками…

Его привезли на рассвете в какой-то заброшенный, по виду — давно оставленный людьми — кишлак (или аул, как у них такие заимки в пустыне называются?).

Несколько саманных мазанок, окруженных глухим глиняным забором, десяток чахлых олив, сбившихся в испуганную стайку у ветхого полуразрушенного колодца, арык, в котором уже давно — ни капли воды, и лишь влажная земля на самом дне, бурый от ржавчины остов грузовика на въезде, пыль, тишина….