Contra spem spero

Правда, люди, как оказалось, в этой обители тоски жили — двое диковатых, заросших жуткими патлами туземцев, а с ними — несколько овец; интересно, чем они кормят их в этой пустыне?

Часовой на пару с водителем сгрузили его у стены, стащили палатки, несколько ящиков, затем минут двадцать что-то монотонно и нудно втолковывали туземцам — а затем, загрузившись в машину, убыли на восток. Одиссей остался один на один с парочкой невнятных существ — неторопливо перетащивших в одну из хибар сначала всё сгруженное имущество, а затем, уже к исходу дня — и его, к тому времени уже изрядно проголодавшегося и дико страдающего как от жажды, так и от… как бы это поделикатнее сказать… в общем, её полной противоположности.

Аборигены поставили носилки с Одиссеем посреди комнаты и попытались было переложить его на одну из кроватей — вот ещё! Одиссей, хоть и с трудом, но встал, проковылял несколько шагов (каждый шаг отдавался в плече резкой, острой болью, но в принципе — было терпимо) и прилёг на той кровати, что размещалась у окошка — махонького, в две ладони, но все же это было окно в мир.

Один из автохтонов, обращаясь к Одиссею, произнёс:

Хм, а ведь язык этот, по ходу, для автохтона неродной! Ишь, как старательно фразы выговаривает…. Сарбоз, из машины — тоже ему медленно и внятно втолковывал, так говорят людям, для которых твой язык — чужой.

Через полтора часа мучительных переговоров Одиссей выяснил, что двое жителей заброшенного кишлака — хоть и йезиды, но не курды, а арабы-шаммары. И что он в данный момент — единственный их гость; хотя, если он правильно понял их объяснения «на пальцах», обычно в кишлаке залечивают раны сразу несколько человек — для которых из Курдистана приезжает врач.

Последовавшие за заселением в медсанбат, как назвал для себя этот кишлак Одиссей, три недели были удручающе монотонны. Ранний, с рассветом, подъём, завтрак, перевязка, пару уколов — автохтоны, хоть и выглядели дикарями из каменного века, со шприцами и ампулами обращались весьма профессионально — какие-то таблетки и настойки, правда, в весьма щадящих количествах.