Cудья и палач

– Что, опять нужна помощь?

Совсем недавно Иван Геннадьевич помог Шлыку в поисках Змееныша.

Известная в воровском мире личность. Не хотелось его сдавать. Но Шлык предложил цену – половина его гонорара за исполнение очередного заказа. А эта сумма может составить пятьдесят тысяч долларов.

– Да одного «карася» убрать надо. Личная вражда, что-то типа того…

– А он что, сам не может?

– Ну так «карась» сейчас в Бутырке парится. Туда Шлыку не добраться…

Зато Ивану Геннадьевичу самое раздолье. Кого надо, того и хлопнут.

Лишь бы за это отстегивали.

– Вторую половину гонорара… Короче, целый заказ он задарма подпрягается…

А у Ивана Геннадьевича, кстати сказать, дельце очень выгодное намечается. Штук на триста «гринов» потянуть может. И все бабки он может положить себе в карман. Шлык все сделает, но ничего не получит.

– Кто такой этот «карась»?

– Да вот, Болотов Виталий Георгиевич…

– В какой хате чалится?

– Дак это, Шлык не знает…

– Ничего, узнаем… Давай, Лева, займись этим делом…

Ивана Геннадьевича совершенно не интересовало, кто такой этот Болотов Виталий Георгиевич.

Настроение, как всегда, было не в дугу. А с чего ему быть хорошим? С того, что баланду сегодня не остывшую подали, а прямо с пылу с жару? Так в этом радости мало.

Виталия мутило от всего. И от несъедобной тюремной пайки, и от сокамерников, и даже от своей собственной судьбы.

Его обвиняли в том, что он никогда не совершал.

Ну не было ему никакого смысла убивать Мальцева. Какая конкуренция, какой к черту мотив? Он никогда не считал Мальцева своим врагом. И даже в кошмарном сне не помышлял о его физическом устранении.

А Фрязев? Убрать его только из-за того, что тот не захотел продать свой магазин по сходной цене? Глупость несусветная.

Но больше всего угнетала мысль о Любе. Ну какому идиоту могла прийти в голову мысль, что он пытался убить ее из ревности? Или даже из желания избавиться от нее.

Любит он ее. И не может убить. Ревновать да, ревновал. Так это его личное горе. И насколько известно, за это не сажают…

Лязгнул замок, открылась дверь, показалась неумытая рожа надзирателя.

– Болотов, на выход! – тускло бросил он в камеру.

– С вещами? – сострил Юра Левый.

Девятнадцать лет всего пацану. А наглости выше крыши.