Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

 — Да у меня и денег-то нет! Тот экю, что я, согласно вашим приказаниям, должен был пропить за ваше здоровье, уже остался в кабачке «Сосновая шишка»…

— Друг мой, ты пребываешь в совершеннейшем заблуждении, — сказал д'Артаньян, загадочно ухмыляясь. — В гостиной, на столе, лежит куча золотых монет, которые ты под заемное письмо ссудил нашей любезной хозяйке…

И он вкратце посвятил Планше в тайны задуманного предприятия, ставившего своей целью посадить дражайшего г-на Бриквиля на невидимую миру цепь и напялить на него столь же невидимый намордник.

— Ну что же, сударь, — вздохнул Планше. — Коли вы приказываете… Откровенно говоря, не лежит у меня сердце к ростовщикам, даже дикие турки, я слышал, их не любят и ущемляют всячески, даром что безбожные агаряне… А у нас в Ниме одного ростовщика опустили головой вниз в выгребную яму, причем до сих пор неизвестно, кто его так искупал… Но, коли уж мой господин приказывает… Я, знаете ли, не слепой и кое о чем догадываюсь, но язык буду держать за зубами, как хорошему слуге и подобает…

— Планше, ты образец слуги, — сказал д'Артаньян.

— Благодарю вас, сударь, но у нас в стране нет такой должности…

— Что за важность? — фыркнул д'Артаньян. — Мы ее изобретем специально для тебя! Пошли, нужно послать за стряпчим и быстренько составить заемное письмо…

План Луизы был претворен в жизнь незамедлительно — уже через час Планше был сделан заимодавцем, что подтверждалось соответствующей бумагой, а назавтра выставленная на торги обстановка была им куплена и, разумеется, так и осталась на месте.

— Черт возьми, а если Бриквиль привезет кучу денег, выиграв-таки процесс о наследстве? — спросил д'Артаньян ночью, пребывая, как легко догадаться, в супружеской постели помянутого господина. — И быстренько расплатится?

— Нам нечего беспокоиться, Шарль, — сообщила Луиза.

И больше о деньгах в эту ночь не было сказано ни слова.

Положительно, сам бог послал д'Артаньяну в друзья столь искушенного и всезнающего человека, как Пишегрю. Так полагал сам гасконец, чья жизнь со времен нового знакомства изменилась самым решительным образом.