Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Тень над короной Франции

 — Я могу попытаться что-то для вас сделать. Но в обмен на полную откровенность.

— Можете не сомневаться, монсеньёр! Поклянитесь, что….

— Как духовному лицу, мне не пристало произносить клятвы, — сказал Ришелье. — Но, повторяю, если вы будете откровенны, я сделаю для вас многое…

— Что вы хотите услышать?

— Антуан де Бурбон, граф де Море…

Ришелье грустно усмехнулся:

— Не просто побочный сын Генриха Четвертого, а узаконенный им… Король Людовик пожаловал ему столько аббатств, что другой мог бы до конца жизни радоваться таким доходам… Еще?

— Маршал Орнано, мой воспитатель…

— А как насчет королевы-матери Марии Медичи? Во многом человеку понимающему чувствуется ее рука…

— Ну конечно! — горько расхохотался герцог.

 — Как же может такое вот дело обойтись без моей дражайшей матушки? Разумеется, она вложила в заговор весь свой ум и до сих пор не растраченные силы…

Кардинал задавал вопросы, а герцог Анжуйский покорно отвечал, искательно заглядывая ему в глаза. Д'Артаньян понимал, что Гастон говорит правду — иные детали невозможно было выдумать именно в силу их чудовищности.

Постепенно вырисовывалась стройная картина, а герцог, уже немного успокоившись и осушив с разрешения кардинала поданный Рошфором стакан вина, говорил и говорил — о том, как королева-мать вкупе с супругой нынешнего монарха, наследным принцем и несколькими не менее родовитыми особами готовы были вновь впустить в Париж испанские войска, как сорок лет назад, лишь бы только добиться своего; как готовы были отдать испанцам за помощь пограничные провинции и крепости; как должны были заточить в монастырь короля Людовика, позаботившись о «божественном провидении», оборвавшем бы нить жизни свергнутого монарха; как собирались поднять парижан, захватить Арсенал и Бастилию, разгромить дома сторонников кардинала после смерти его самого…

Оказалось, что д'Артаньян не знал и половины.

Его все сильнее охватывало мрачное, тоскливое бешенство, так и подмывало, выхватив шпагу, вонзить острие в спину приободрившегося хлыща, уже со спокойным лицом рассказывавшего о вещах, заставлявших еще не утратившую провинциальную чистоту душу гасконца переполниться ужасом и омерзением. Иные иллюзии рассыпались на глазах, бесповоротно гибли. Этот человек, уже позволивший себе пару раз улыбнуться, был Сыном Франции, священной для провинциала фигурой…

— Вот и все, — сказал Гастон, утирая со лба обильный пот.