Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Тень над короной Франции

 — У вас было столько возможностей, чтобы выбросить из головы скромную путешественницу…

Д'Артаньян был уже не тот наивный и робкий юнец, что пару месяцев назад пустился в путь из Тарба, не сделав на этом свете ровным счетом ничего примечательного. И он решился.

— Потому что я люблю вас, — сказал он из-под надвинутой на лицо шляпы, и это далось тем легче, поскольку он не видел ее лица, ее глаз и мог притвориться, что говорит с самим собой или с воображаемым предметом страсти неземной, как это частенько случается в сладких грезах.

Девушка рассмеялась:

— Самое подходящее место для объяснения в любви — пустынный берег скучного канала, шпионская поездка…

— Это звучит, как стихи, — сказал расхрабрившийся д'Артаньян. — Пустынный берег скучного канала…

— Вы, часом, не пишете стихи?

— Нет, — честно признался гасконец. — Я их и не читал-то почти. Однажды, честно, попробовал сочинить… О вас.

— И что у вас получилось?

— Вы будете смеяться.

— Честное слово, и не подумаю.

— Честное слово, я же сказала.

— Как это ни странно, я люблю вас, Анна… — осмелился предать гласности свой единственный опыт версификации д'Артаньян.

— А дальше у меня не получилось, как я ни бился, — убитым голосом сознался д'Артаньян. — Не выходит, хоть тресни…

— Должно быть, все оттого, что я не внушаю вам достаточно сильных чувств… — сказала она.

— Как вы можете так думать! Просто я… я, честно говоря, не получил никакого образования, в нашей глуши неоткуда было взяться поэтам… Вы — другое дело, вы ведь живете в Париже…

— Детство и юность я провела большей частью в Лондоне.

— Это у англичан-то? — изумился д'Артаньян. — Вот уж в чем их не подозревал, так что в сочинении стихов!

— И совершенно зря. Хотите послушать, что сочинил однажды для меня один английский поэт?

— Пожалуй, — буркнул он недоверчиво. — Посмотрим, на что они там способны…

Анна, сдвинув шляпу и открыв лицо легкому ветерку, резвившемуся над каналом, напевно, мечтательно продекламировала:

— Неплохо для англичанина, — великодушно признал д'Артаньян.

— Шевалье… Он был гостем моего отца. Мне тогда было четырнадцать лет, а ему — пятьдесят…

— А, это другое дело, — мгновенно успокоился д'Артаньян. — Пятьдесят — это уже глубокий старик…

«Решено, — подумал он.