— Что же касается того, что Левандовской ты никогда не была — то считай, что это мой оригинальный способ делать предложение. И хотя у меня нет с собой кольца и вообще ничего, кроме меня самого, я рад, что ты благоразумно решила согласиться. И раз уж мы наконец все выяснили… — его язык дразняще прошелся по ее губам, — то я хочу тебя. Немедленно.
Адам быстро нащупал пуговицу на джинсах Евы и расстегнул ее, а потом дернул вниз молнию.
— Приподнимись, — шепнул он, и, когда она послушалась, стащил с нее джинсы, а следом за ними — полетел на пол свитер.
— А ещё, — добавил Левандовский, разрывая тонкую преграду из трусиков и касаясь Евы там, где — он знал это — она уже текла от желания, — мне нравится, когда ты называешь меня «мой мужчина». Повтори это, когда я буду в тебе… глубоко.
Обхватив рукой ее затылок, Адам наконец сделал то, чего так хотел — сейчас и все время, с того самого момента, как понял, что его секретарша вовсе не «нелепое чучело» — впился в ее губы поцелуем, понимая с особой ясностью, каким пустым и бессмысленным было существование без нее.
И как ему не хватало — до боли, до сумасшествия — ее рядом. Он ласкал языком ее рот, а пальцами — лоно, пока Ева не начала ерзать, прося о большем. И когда ее руки оказались на его теле, избавляя от лишней одежды, он прикрыл глаза, возбуждаясь особенно остро от этих нетерпеливых касаний. Но, как и всегда, Адам Левандовский чертовски плохо умел ждать. И едва Ева обхватила рукой его твердый член, как он придвинул ее к себе, мгновенно оказываясь внутри.
Глубоко. Замер на мгновение, наслаждаясь тем, какая она горячая и влажная. Освободив из чашечек лифчика грудь, потянул соски — один зубами, второй пальцами. Поласкал каждый из них языком, жадно обхватывая губами, посасывая, вновь кусая и тут же зализывая укус. Но когда Ева обвила его ногами, подаваясь навстречу, от этого простого движения мгновенно сорвало все тормоза. Он начал двигаться, впиваясь пальцами в ее бедра, насаживая на себя — так, как нравилось и ему, и ей — быстро, резко, неистово, наполняя собой до предела.
Трахая языком ее рот — в том же ритме. Почти остервенело, когда единственным желанием осталось одно — обладать. Когда в каждом порывистом толчке читалось категоричное «моя». Когда каждый ее стон — дрожью по телу. И когда все происходящее между ними являлось самым правильным, что только может быть.
