Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

Он съел шукрут[36], одновременно просматривая «Франс-Суар», потом с чемоданом прыгнул в автобус, решив выпить кофе на выезде из города.

Попался довольно приличный отель с большим, обрамленным деревом камином в зале ресторана, официантками в черных платьях и белых передниках. Услышав, что его соседи по столу ночью собираются ехать в Мулен, он завел с ними знакомство: с толстозадой очень белокожей брюнеткой лет сорока и ее деверем, нотариусом из Лонгюйона. Они заканчивали ужин. Он наплел им какую-то чушь, что якобы собирается посвятить жизнь воспитанию малолетних правонарушителей и только что получил работу в Сент-Этьене.

На женщину, насколько он мог судить, такие истории впечатления не производили. Доев клубнику со сливками, она курила сигарету и явно думала о чем-то своем. Он сделал ставку на деверя – плотного, с апоплексическим лицом, в летнем костюме из переливчатой ткани – и сообщил, что ему никогда еще не приходилось сталкиваться с нотариусами, одетыми по последней моде. Ровно в одиннадцать он уже садился с ними в черный «Пежо-404», который удалось завести не сразу, и они тронулись в путь.

Час ночи. Он знал всю подноготную обоих. Знал об участке земли, принадлежавшем их семье, который они сдуру продали, о вредном парализованном деде, о характере мужа дамы, о его втором брате, живущем в Мулене, к нему-то они и направлялись. Нотариус на какое-то время замолчал, собираясь вздремнуть, а Филипп вышел с дамой на обочину покурить какую-то английскую дрянь. Она сказала, то и дело привставая на цыпочки, что, когда за городом такая чудная погода и все дремлет, она чувствует себя совсем юной.

Они пошли по тропинке, должно быть, ведущей к ферме. Она останавливалась, стараясь угадывать в темноте названия цветов. По ее слегка дрожащему голосу он почувствовал, что у нее комок в горле, что она уже готова и пытается придумать, как это осуществить.

Потеряв кучу времени на поиски подходящего места, он трахнул ее в зарослях деревьев, поставив на колени, потому что она боялась испачкать юбку; каждый раз, когда она кончала, опасался, как бы у нее не случилось сердечного приступа и ее обмякшее тело не застыло трупом у него в руках.

Она, не замолкая, задыхаясь, несла что-то невнятное и омерзительное – такое, мол, с ней случается впервые, он не должен думать о ней плохо, она теперь целиком принадлежит ему, – и, несмотря на то, что он сильно захотел ее, когда увидел голые ляжки почти сверкающей белизны, теперь она вызывала у него отвращение.