Даниил Галицкий

 — Вон, глянь, идут уже, идут…

Даниил и Анна вошли и остановились посреди церкви, у амвона, а за ними свадебные боярин и боярыня — Дмитрий и Светозара. Тут же толпились дружки — сыновья и дочери боярские. Князя Мстислава с женой Твердохлеб увидел на правом клиросе, а на левом стояла княгиня Мария с Васильком. Возле нее стояли Мирослав, Семен Олуевич, Василий Гаврилович, Демьян, Глеб Зеремеевич, Филипп. Озабоченный Андрей-дворский шепнул что-то Юрию Домажиричу, и тот бросился из собора.

Бояре и дружинники стояли всюду — сразу за женихом и невестой, и у клиросов, и в боковых приделах.

Даниил никого не замечал. Будто и нет никого вокруг, а только Анна, ощущал ее возле себя, чувствовал прикосновение ее локтя. А она стояла вся в белом, как легкое белоснежное облачко.

После венчанья Даниила с Анной вывели на крыльцо. Он посмотрел вокруг. Стоял ясный зимний день. Снег лежал на крышах теремов и церквей.

В гридницах и светлицах расположились званые гости — бояре.

— Пей, Твердохлеб! Сначала тебя плетью по голове угостили, а теперь губы медом помажут, — лукаво подмигнул Теодосий.

Твердохлеб кивнул головой.

— Правда… Меду — корец, а горя — и в мешок не вместишь.

Микула и Кирилл ходят возле терема, стучат сапогами, чтоб согреться. Холодно на дворе. Серое небо нависло над Галичем, который уж день солнца не видно. Снегу насыпало много, и слуги возятся, прочищая дорожки.

— А что твой боярин привез князю? — обратился Кирилл к дружиннику. От холода он то поднимал, то опускал плечи, размахивая руками.

— А он не сказывал мне! — огрызнулся дружинник.

— Видать, твоя мать, когда тебя родила, была сердитой на отца, — скороговоркой выпалил Кирилл.

— А ты почто прицепился ко мне? Иди к боярину да и спрашивай его.

— Был я во Владимире, а такого лешего не видел, — мотнул головой Кирилл и подмигнул Микуле.

— А ты во Владимире был? — смягчился дружинник.

— Да кто вас тут разберет! И из Новгорода приехали, и галицкие крамольники шныряют — разве у тебя на лбу написано!

— А ежели из Новгорода, так разве и не люди? — вставил Микула.

— А я ничего и не говорю про них. Я про тех крамольников проклятых галицких, которые супротив князя Данилы идут.

Все трое топтались, грелись.