Регистратор улыбается, когда останавливаемся у её стола, продолжая держаться за рука. Она зачитывает стандартные слова, а я слышу их будто издалека. Только его дыхание рядом и пальцы, чуть сильнее сжимающие мои.
— Согласны ли вы…?
— Да, — отвечает Байматов так уверенно, что меня окатывает волной тепла.
— Да, — говорю и я, и вдруг хочется смеяться и плакать одновременно.
Мы расписываемся. Обмениваемся кольцами, которые Данияр достаёт из маленькой бархатной коробочки. И всё словно в момент меняется — будто мир вокруг становится чуть тише и мягче.
Прозрачнее. Добрее. Счастливее.
Только мы вдвоём в огромном пустом зале. Ещё администратор, но она словно за стеклом, когда Данияр надевает на мой палец кольцо, а потом целует. Нежно, с лёгкой дрожью и с обещанием.
В машине, когда едем обратно, он молчит, но пальцы его лежат на моей коленке, и от этого прикосновения у меня всё внутри горит. Я ловлю взгляд своего теперь уже мужа, когда мы останавливаемся на светофоре, и понимаю, что он тоже уже не думает о дороге.
Все это время, с того момента, когда я сказала ему “да” во дворе университета, мы, конечно, не за ручки держась ходили. Данияр меня целовал, пользуясь своим правом жениха, так жадно и долго, что голова кружилась, а сердце вылетало из груди. И обнимал, так, как мужчина обнимает ту, что теперь принадлежит ему. И слова говорил… Всякие. От них у меня щеки краснели, и в голове все плыло.
Но он ни разу не пытался как-то расширить наши отношения, не намекал, что хочет, чтоб я пригласила его в дом, чтоб накормила, например, ужином… Или завтраком.
Ничего этого не было.
Нас никто не контролировал, Москва — город свободы, но Байматов словно нарочно строго соблюдал законы нашей родины.
Ждал.
И вот теперь… Теперь у него все права есть, перед законом. У нас штамп в паспорте. Мы — муж и жена.
Осознавать это странно и волнительно.
В моей квартире, едва дверь закрывается за нами, Данияр притягивает меня к себе так, что я теряю опору.
Смотрит в глаза так проникновенно, будто в самую душу проникает. И во взгляде этом его пылает такой пожар, что я задыхаться начинаю."
"— Ты теперь моя жена, Мадина, — говорит негромко, и голос его оказывается неожиданно хриплым. — Вся моя. Вся…
— Вся, — вязну в его тёмных омутах. Растворяюсь. Чувствую, как всё тело огнём наливается, от него заражаясь. Дышать становится тяжело, во рту пересыхает.
