Дар берегини

Хельвуша уж меньшую жену взял, полонянку выкупил, она ему сына родила, – он кивнул на мальчика лет восьми, стоявшего возле скромной женщины в белой намитке и «полной печали», видно, той самой жены. – А ныне, как умер брат, эта и говорит – дитя, говорит, ношу, а потому все наследие мужа теперь мое и дитяти моего. А мы с братом меньшим, Бернишей, значит, по боку, грозит со двора согнать. Всю челядь в руки забрала, кабы брат мне хлеба не носил, уморила бы голодом меня! Нельзя больше беззаконие такое терпеть, рассудите нас, старцы мудрые… – он запнулся, взглянув на Ельгу, – и ты, Ельговна, как отец бы твой рассудил.

Уж он-то не обидел бы меня, ведь за него я бился храбро, еще как сам отроком был, ноги мои оставил на Суле-реке…

Слушая его, Ельга отметила первую сложность: взрослые братья жили одним хозяйством, не разделив полученное от отца и имея в общей собственности все вновь нажитое. Это уже была причина, почему родичам Хельва понадобилось искать княжьего суда.

– Теперь дайте я скажу! – заговорила Воибуда, едва ее деверь умолк.

 – Когда муж меня брал, а отец за него отдавал, был меж ними такой ряд положен…

– Стой! – Ельга подняла руку. – Не торопись, жена. Мы еще с Годолбом беседу не завершили. Есть у тебя послухи, что знают, как вы с братом одним домом жили и общее хозяйство вели?

– Есть… – озадачился тот, – да кто угодно… Станюта, ты ж нас сто лет знаешь! – обратился он к одному из старцев на скамье перед дубом. – Будь послухом речам моим!

– Послух я днесь, – важно кивнул Станимир.

 – Жили братья одним домом, Хельв за моря ходил, Годолб за домом глядел, а меньшой их, Берниша, возрастал… до возраста.

– Так их трое братьев, а не двое? – Ельга припомнила, что Годолб упоминал еще одного брата.

– Вот он, Берниша, меньшой наш, – Годолб показал на отрока лет восемнадцати; довольно приятной наружности, тот, судя по лицу, был тот еще озорник, но сейчас пытался придать себе скромный и почтительный вид.

– Он от вашей же матери?

– Последыш матушки нашей.

Она, как родила его, потом хворала зиму целую, а к весне в землю сырую ушла… – Высокий голос Годолба дрогнул, и он вытер рукавом увлажнившиеся глаза.

Видно было, что сейчас, беспомощный калека, он жалеет о давно умершей матери, которая могла бы защитить его от обид со стороны чересчур бойкой невестки.

– Вот эти двое – братья твоей невестки, да?

– Они, Будивидичи.

– Будьте живы, – Ельга кивнула двоим, стоявшим по бокам от Воибуды.