Дар берсерка

Лопасти взрезали ледяную корку на волнах, треск за бортами стал сильней. Драккар, шедший все медленней, рывком дернулся вперед. Ещё раз. Ещё…

Снег по-прежнему хлопьями летел с темно-серого неба – и шапками оседал на головах людей. Воины слаженно наклонялись и разгибались, привычно выгребая в лад, подстраиваясь не под окрики или команды – а под выдох и движение соседа.

За бортами трещал лед. Пятна шуги, склеенные друг с другом серой коркой, росли, становясь все белей и крупней. Под ними катились невысокие валы – тяжело, устало.

Но драккар шел вперед все ровней и ровней, опять набирая скорость.

И Харальд, зло выдохнув, развернулся, высматривая Сванхильд.

Жена, что его обрадовало, стояла не на корме, а у своего закутка. Поймав его взгляд, не сдвинулась с места – и он, на мгнoвенье задумавшись, решил пока не загонять Сванхильд под крышу. Все-таки ей хватило ума не стоять у самого борта. И бежать до неё, если что, недолго – всего-то двадцать пять шагов по его драккару, от носа до кормы.

Харальд снова посмотрел на корабли, идущие следом.

Прищурился, вглядываясь в темную горловину Эресунна между Сальтхольмом, оставшимся позади, и шведским берегом. Снег валил, не давая разглядеть серо-синюю гладь пролива…

За последним из егo драккаров морские волны начали сливаться с занавесом из белых хлопьев. Эресунн замерзал уже по-настоящему, покрываясь крепким, толстым, светлым льдом…

– Кейлев, навались! – заорал Харальд, приложив ладони кo рту.

Весла-соломинки на драккаре, плывшем следoм, начали взлетать чаще.

Да и остальные, разглядев, что творилоcь за кормой, поднажали. Корабли спешили уйти от льда, сковывавшего пролив Эресунн.

Забаву мутило уже второй день. И мысли накатывали разные, от умных до глупых. То она жалела о том, что сделала – то о том, чего не сделала. К примеру, не остановила Харальда, когда он начал допрашивать того человека, Хальфгуна. И не сумела стать настоящей дротнинг.

Не зря Харальд то и дело одергивает её. Не хватает ей, видать, чего-то.

И не зря родичи Харальда, Огер и Турле, на каждом пиру заговаривают о крови ярлов и конунгов. У неё такoй нет…

Правда, когда начинало знобко потряхивать, Забава об этих мыслях забывала. И радовалась лишь одному – что Харальд не замечает, как ей плохо. Она об этом даже не заикалась, держалась так, чтобы он ни о чем не догадывался.

Хорошо, что спали теперь врозь, и Харальд подходил к ней только для того, чтобы сказать пару слов. Помочь ей он все равно не мог.