– Это ж фактура! В городе такой фактуры не сыскать! Глядишь, премию схлопочем за фильм! В Канны поедем!
– Как же ты их снимешь? – съехидничал Степан. – Ты же первый ягоды и пожрал. Раньше надо было думать.
– Новое поле найдем! Еще получше этого, – в горячке Игорь рубил воздух руками и конфузился. – Не подумал я…
Он взялся что-то чертить на земле, набрасывая план завтрашней съемки: «Вот здесь наезжаешь, даешь крупный план. Понял? И ведешь вправо медленно-медленно».
Ганина разморило. Прикрыв глаза, он обнимал Галю и рассеянно слушал разговоры.
Меньше всего хотелось думать о том, что сегодня ночью нужно идти и бить других людей, что будут крики и кровь и что их самих, вероятно, тоже побьют. Фока казался далеким и невзаправдашним, когда во рту разливался черничный вкус. Месть казалась штукой из другой вселенной. А ну, может, к черту их всех? Пусть живет Фока. Да и где его искать? Они же не знают, куда ватага протопала. Может, ушла она? Да и Фока ли это был вообще? Хорошо бы – не Фока.
А Серега тем временем – видя, что на зевки его не реагируют, – начал раздражаться.
– Слышь, хлопцы! Сказано вам, на боковую пора.
Ганин открыл глаза, когда Галя тронула его за плечо.
– Пойдем? Товарищ твой совсем валится с ног.
Ганин вздохнул и поднялся, уже зная, что сейчас произойдет.
Серега придержал его за рукав.
– Андрюха! Задержись на два слова.
Ганин нехотя выпустил Галину руку из своей.
– Иди. Я попозже приду.
– Скоро?
– Скоро.
Он смотрел, как Галя уходит, и такая тоска разобрала сердце, что хоть ложись и помирай.
За спиной, ожидая его, сопели подельники.
Алчность
Сколько раз Ганин думал о том, чтобы изменить события той ночи. Чтобы в любой из шагов остановиться, пойти на попятный, отшутиться, в конце концов. «Неохота что-то сегодня на войну, ребзя. Меня баба теплая ждет, я к ней» – все было бы лучше.
Но жила упрямая вела его в темень. И вот уже кулаки зачесались, заныли, предвкушая труд. И ухмылочка – видела бы Галя – опасная, дерзкая, расклеила рот.
Шли, дыша друг другу в затылки.
Осторожно раздвигали кусты, отводили ветви. Ступали мягко, с носка на пятку – звериная эта пластика, заметил Ганин, накануне важного дела включалась в подельниках сама собой. Поглядишь на человека: ну истинный обалдуй. А потом – щелк! – и просыпается в человеке инстинкт, чутье. И вот он уже не дубина стоеросовая, не глыба, как Серега, например, а натуральный зверь, хищник: раздувает ноздри и идет так, что ни одна веточка под ногой не хрустнет.
