Ганин сжался, приготовился к тому, что сейчас его насадят на нож.
И тут за спиной закричали: «А ну!»
Дед стоял и попыхивал цигаркой. И то ли дым ее, то ли грозный его окрик привели в движение пространство. Звезды на небе стянуло в кучу, и само небо будто бы скомкало, как газетный лист. А вместе с ним скомкало Фоку и его дружков. И только рукоять ножа еще странным образом висела, ни к чему не привязанная, да и та скоро исчезла.
Плакала девочка.
Варя, догадался Ганин.
– Варя, Варечка! – позвал он.
Плач повторился – слабый, из темноты.
– Не уходи, – сказал Ганин деду. – Я сейчас вернусь и пойдем домой. Варя! – еще раз позвал он. – Варя, ты где?
Он ступил ногой и угодил в зеленую жижу. Жижа была везде.
Дед растворялся в клубах дыма.
– Да стой ты, тебе говорят! Дождись меня! – заорал Ганин, но тот не послушал. Не мог или не хотел.
Жижа хлюпнула. Девочка в темноте запела песню: «Ты неси-неси венок, мой венок, ладу-ладу». Ганин знал эту песню, но сам не помнил откуда. Он вглядывался в темноту.
Оттуда, озаряя все стальным блеском, со свистом летел навстречу ему меч. Он становился больше, был виден уже змей на его рукояти, и когда он с хрустом вошел в его плоть, рассек ее так, что стали видны осколки ребер, было не больно. Ганин просто не мог вдохнуть, но больно не было. А потом на ладонь изо рта выкатилась первая капелька крови.
Он проснулся мокрый и разбитый.
– Галя, – позвал он, увидев девушку, сидевшую у окна. В окне скалилось новое солнце – молодое, еще злее прежнего.
– Галя, – еще раз позвал он и неожиданно для себя добавил: – А ведь я тебя обманул.
Она посмотрела на него грустно, и муха, стучавшая в окно, тоже на секунду застыла.
– А я знала, – сказала она. – Той ночью последней в лесу, да?
Ганин кивнул и, прикрывшись простыней, слез с печи.
– Отняли мы добра у людей. Дорогого, редкого. А я человека избил. Люди те были нехорошие… – он замялся. – Один из них мне должен был. В тюрьму я из-за него поехал, обжулил он нас. И с ним зэки какие-то…
Он стоял, потупив глаза в пол, как школьник, принесший двойку.
– Искать они нас будут, Галя. Боюсь, как бы не случилось чего.
Муха, отмерев, продолжила атаковать стекло. Деревянный пол под ногами Ганина был приятным, прохладным.
Девушка отвернулась к окну. Молчала.
– Галя, – протянул он и удивился тому, как прозвучал его голос – жалобно, будто милостыню клянчил. – Галя, мы придумаем чего-нибудь, слышишь? Уедем. В Москву тебя увезу, хочешь? Или дом купим у реки.
