Дед Снегур и Морозочка

Ротшильд неприятная, властная, но очень умная женщина, она понимает, что нельзя нанимать для такого дела никого из москвичек. Знаете, эта лже-Елена очень талантлива, она убедительно сыграла свою роль, ни одной фальшивой ноты.

– Ясно, – кивнула я, – значит, Эстер вовсе не девушка из хорошей семьи?

– Я ничего о ней не знаю.

Я не удержалась от злого замечания:

– Вы только исполняли предписанную вам роль? Плясали под чужую дудку?

Вера Кирилловна моргнула, из ее глаз горохом посыпались слезы, мне стало стыдно.

– Успокойтесь, пожалуйста. Пусть Альбина принесет вам чаю.

– Нет, нет, нет, – зашептала пожилая дама, – поймите, я не могла еще раз потерять Тимофея, а он во всем повиновался жене. Эстер разжигала в нем нездоровую тягу к славе, и, конечно, ее волновали деньги. Ротшильд – не родная фамилия гадюки, она один раз проговорилась, что взяла себе псевдоним, присвоила чужое имя. Я очень удивилась, спросила: «Солнышко, почему Ротшильд? В России есть случаи антисемитизма, лучше, на мой взгляд, объявить себя Волконской, Оболенской, Голицыной.

Наше общество нынче с пиететом относится к представителям аристократии». А она засмеялась: «Вера Кирилловна, я не хочу притягивать к себе судьбу обнищавших эмигрантов. Какой прок в роскошной фамилии, если в кармане пшик. Ротшильды ворочают миллиардами, лучше иметь ментальную связь с ними». Мне так и не удалось узнать ее настоящее имя.

– Угу, – кивнула я, – вы понимаете, что содействовали масштабному обману?

– Деточка, я только хотела угодить сыну, – всхлипнула Вера Кирилловна.

– Подозреваю, что Чеславу это не понравится, – вздохнула я.

– Солнышко, помогите, – зарыдала Вера Кирилловна, – мы все, я и Тимоша, пали жертвой козней Эстер. Вот уж кому всего было мало! Ротшильд была патологически жадна, ей хотелось иметь самую лучшую квартиру, машину, славу. Она постоянно стегала Тимофея, повторяла: «Журнал «Семь дней» дал на обложке Настю Заворотнюк, почему не тебя? Да потому, что ты решил на месяц осесть дома, не посещал тусовок, не улыбался репортерам.

Разленишься и выпадешь из обоймы навсегда».

Бедный, бедный Тимоша, он надорвался и покончил с собой. Вот, это пришло вчера вечером, просто бросили в мой почтовый ящик.

Вера Кирилловна встала, подошла к подоконнику, дрожащей рукой пошарила в стопке газет и протянула мне листок бумаги.

«Мама! Я больше не могу. Не думал, что будет так тяжело! Я устал! Измучен! Я не способен более находиться под прессингом.