– Можно попробовать, на полгода. Чтобы понять, нравится ли вам преподавать. Мы, конечно, не Колумбия, но свое обаяние у нас есть. Да вы и сами знаете.
Я с лету принял вызов:
– Договорились, можете на меня рассчитывать!
Пергол от радости как-то странно вскрикнул, и мы скрепили договор рукопожатием.
Когда мне пришло время уезжать, он проводил меня до машины. И я наконец осмелился задать ему вопрос, который давно вертелся у меня на языке:
– Вы не знаете, как поживает Гарри Квеберт?
– Гарри Квеберт? Нет. Откуда мне знать?
– Ну мало ли.
Я просто так спросил.
– Я пришлю вам проект договора по почте. А пока суд да дело, могу я сообщить прекрасную новость сотрудникам филфака?
– Разумеется.
Час был поздний, мне не хватило духу возвращаться в Нью-Йорк. Чтобы не ночевать в каком-нибудь подозрительном мотеле на обочине, я доехал до Бостона и снял номер в “Бостон Плаза”. Там решили мне угодить и поселили по высшему разряду, в необъятный номер, в котором я попросту потерялся. Я долго не зажигал свет, любуясь рекой Чарльз и видневшимся на горизонте Кембриджем.
Бостон, естественно, вызвал у меня в памяти Эмму Мэттьюз. В этом городе жили воспоминания о нашем романе – страстном, но продлившемся всего несколько месяцев. Как сказала бы моя мать, Эмма могла быть “тем, что надо”. Встретились мы с ней примерно за год до первых подземных толчков моего успеха: я тогда писал книгу и надеялся, что она сделает меня знаменитым.
* * *Март 2005 года
Университет Берроуза, штат Массачусетс
– Как ваша книга, продвигается? – спросил Гарри, наливая мне чашку кофе у себя в кабинете.
– В жизни столько не писал.
– Название уже придумали?
– “Г как Гольдштейн”, – кивнул я.
– Звучит неплохо. Было бы любопытно почитать.
– Уже скоро, – пообещал я.
В тот день Гарри предложил мне сходить с ним на спектакль в главной аудитории – современную обработку “Вишневого сада” Чехова. Я оказался в первом ряду. Спектакль был отвратительный – актеры беспомощные, постановка хуже некуда. Отдышаться удалось только в антракте.
Мы с Гарри выпили по стаканчику в баре, но когда пришло время снова идти в зал, я отправил его туда одного. Зрители рассаживались по местам, и скоро в фойе остались лишь двое – я и девушка с зелеными глазами, которая смотрела на меня.
Меня неудержимо потянуло к ней.
– Очень плохая пьеса, – сказала она.
– Чехов повержен! – возмутился я.
Она расхохоталась и протянула мне руку:
– Меня зовут Эмма.
– Маркус. Маркус Гольдман.
– Это ты Маркус Гольдман? – удивилась она.
