Сейчас эта уверенность улетучилась — вместе с надеждой на восстановление прежнего статуса. Каким образом Зелимхан вышел на полковника с командой — это уже второстепенные детали. Я остался один-одинешенек на этом свете, ждать помощи и зашиты было неоткуда…
— Говори, Иван, говори — время идет! — вплыл в мое сознание недовольный голос Рустема.
— Ты чего замолчал, Олежка?! — надрывалась на том конце провода тетя Маша. — У вас там что — помехи?
— Да, у нас тут помехи… такие помехи — ужас… — машинально ответил я и совершенно бездумно пробормотал:
— Помогите мне, тетя Маша…
— Чего-чего? — после продолжительной паузы переспросила домохозяйка.
— Как ты сказал?
Встрепенувшись, я взял себя в руки. Жив — и ладно, радоваться должен, что не застали врасплох «братовья» от Зелимхана и не сгорел дотла вместе с остальными «агентами». Молол, здоров, все умеешь — крутись! Вон, бабка недоумевает — ей и на ум не могло прийти, что она, старая перечница, может чем-то помочь такому типу, как я.
— Да так — кое-что разузнать надо, — поправился я, покосившись на недоуменно нахмурившегося Рустема — в голову вдруг заскочила шальная мыслишка чрезвычайно авантюрного свойства.
— Вы вот что — позвоните дочери в Москву, пусть узнает номера американского посольства. Я приеду, оплачу переговоры — вы не сомневайтесь!
— Зачем тебе номера посольства? — искренне удивилась тетя Маша. — Ты че теперь — иностранных жуликов ловишь?
— Это производственный секрет. Но номера нужны — кровь из носу. Сделаете, буду платить в два раза больше за работу, чем раньше.
Идет?
— Ладно, я позвоню, — пообещала тетя Маша и засомневалась:
— Только не знаю — дадут там номера, или как? Это же секретное дело, тут можно так попасть!
— Да вы не беспокойтесь, дадут, — обнадежил я. — У нас сейчас демократия, КГБ нету — это я вам компетентно заявляю. Пообщайтесь утречком с дочкой, запишите номера, а я завтра перезвоню — в обед где-нибудь. Ориентировочно с двенадцати до двух пополудни будьте на телефоне. На моем телефоне.
Идет?
— Хорошо, — согласилась тетя Маша. — Я попробую… До двенадцати следующего дня я сидел в глубоком погребе, будучи заперт снаружи на огромный замок и окольцован наручниками. Погреб располагался в глухом сарае, приткнувшемся в дальнем углу огромного двора, дверь которого в свою очередь также запиралась на внушительный замок. Баловать разносолами меня не сочли нужным — из всех благ цивилизации удостоили лишь восьмисотграммовой фляжкой с водой и куском лепешки.
