Дело Рихарда Зорге

Князь Урах также вспоминает «Фледермаус» как «прокуренный, непривлекательный бар», где Зорге часто напивался, «проходя все возможные фазы опьянения: поднятие духа, слезливую жалость, агрессивность, манию преследования, манию величия, горячку, полубессознательное состояние и, наконец, мрачное, унылое состояние одинокого похмелья, от которого можно было избавиться лишь с помощью еще большего количества алкоголя»."

"А вот «Рейнгольд» был совершенно другим, более вместительным и в целом намного более привлекательным.

Это был и ресторан, и бар одновременно, принадлежавший хорошо известному герру Кетелю. На должности официанток подбирались девушки с претензией на интеллигентность. Условия работы и оплаты были весьма неплохими. Среди посетителей встречались и космополитичные японцы, занимавшие самые разные посты в мире бизнеса, и политики, и члены немецкой колонии, и другие европейцы. Здесь, в «Рейнгольде», Зорге, как мы увидим дальше, нашел себе верную и преданную возлюбленную.

Пьянствовавшие в баре «Империал-отеля», в «Рейнгольде» или «Фледермаусе» или в «отелях» на побережье Хом-моки, близ Иокогаты Зорге и его друзья-холостяки стали известны полиции как «балканский клуб».

Вукелич и радист группы «Бернгард» в эту компанию не входили. В то время Вукелич в основном интересовал Зорге как хороший фотограф — и именно он фотографировал копии донесений, которые передавал ему Зорге. Результаты его работы, обычно в виде микрофильмов, потом отправлялись в Москву через редкие встречи с курьерами в Шанхае.

Возможно, поначалу Вукеличу приходилось чаще заниматься подобной работой, чем впоследствии, ибо попытки установить радиосвязь с 4-м Управлением в большинстве своем оказывались неудачными, причем, как обнаружил Зорге, по большей части из-за «трусости Бернгарда».

Устроив себе «крышу» под видом бизнесмена, занимающегося экспортом в Йокохаму, «Бернгард», очевидно, установил два радиопередатчика — один в своем доме в Йокохаме, другой — в токийском доме супругов Вукели-чей.

«Бернгард» не переставал жаловаться, что обращение с этими передатчиками затруднено из-за многих технических сложностей. Сложности, конечно, были, нет сомнений. Но ясно также и то, что сам радист испытывал непреходящий страх неожиданного провала и ареста. Уместно будет процитировать здесь отчет, сделанный им после возвращения в Советский Союз в 1935 году.