После своей первой поездки в Китай в качестве журналиста в начале 1928 года он стал известен, как «китайский ронин» — несущий эмоциональную нагрузку термин, означающий для одних патриотически настроенного японца, всегда готового любой ценой способствовать росту влияния своей страны в Китае, а для других этот термин звучал пренебрежительно, означая, на их взгляд, типичных ушлых «саквояжников». Обстоятельства жизни Каваи как в Японии, так и в Китае способствовали его тесному общению с различными правыми авантюристами, и сам он не стремился оборвать эти связи после своего обращения в коммунизм.
Хотя «обращение», вероятно, слишком сильное слово в случае с Каваи, чтобы охарактеризовать процесс его мышления, поскольку он, похоже, не имел сколько-нибудь определенных идеологических убеждений, хотя и был искренним в своих симпатиях к китайским коммунистам. Скорее всего, вскоре после его первой поездки в Китай Каваи просто осознал, что они были предвестниками будущего. Но его услуги Одзаки как в Китае, так и позднее в Японии были мотивированы скорее чувством личной преданности, нежели побуждениями твердо убежденного в чем-то человека.
Каваи не был интеллектуалом и, тем не менее, сохранял стойкие моральные обязательства перед Одзаки. Очевидно, что Зорге и иногда Мияги считали Каваи не более, чем безмозглым приживальщиком — вердикт, игнорирующий понятие о человеческом мужестве. Ведь Каваи пережил жестокие допросы, находясь под арестом в полиции Шанхая, а вскоре ему пришлось пережить куда более мучительные испытания.
Книжный магазин Каваи в Тянцзине бьи удачно расположен, поскольку репутация его хозяина и его связи бывшего правого активиста и «китайского ронина» сделали Каваи persona grata в «Подразделении специальных служб», размещавшемся как раз через дорогу от магазина, что, в свою очередь, давало возможность собирать массу информации, ценной для китайских коммунистов. Однако отношения Каваи с китайскими связниками все более обострялись, пока окончательно не прекратились.
После чего он снова вернулся в Японию, чтобы встретиться с Одзаки и «выяснить, — как он писал, — что делать дальше». Было это в феврале 1934 года. Одзаки велел ему отправиться на север Китая, где и оставаться, пока с ним не установят «какого-нибудь рода связь». Но уже через год — в марте 1935 — Каваи вернулся в Японию, нашел Одзаки в его токийской квартире и вновь попросил указаний.
На этот раз Одзаки посоветовал ему оставаться в Токио.
