Да и шампанское, чего греха таить, тоже люблю, но что-то в этом сочетании заставляет меня подбирать причины, по которым я откажусь.
— Не могу обещать, Лева. На работе завал, генеральный зверствует с новыми требованиями к производству…
— Такая женщина, как ты, не должна работать, — нежно перебивает Лева.
Такая, как я? Не должна работать? Я хочу работать. И моя работа мне очень нравится.
— Ты создана для любви, — незамедлительно следует пояснение."
"Достаточно расплывчато. И что это значит: создана для любви? Если это понятие включает в себя сидение дома и оттачивание кулинарных навыков во благо мужскому желудку — тут я очень против.
Да что ж такое со мной происходит? Мужчина старается, комплиментами и приглашениями меня задаривает, а я подвохи в его словах выискиваю.
— В среду созвонимся, Лев, хорошо? Там решим.
Его ладонь снова накрывает мою, как сачок — зазевавшуюся бабочку.
— Л-ю-юб, а ко мне поехали, а? Будем пить двухлетнюю гарначу (сорт испанского вина-прим. автора), закусывать козьим сыром и смотреть шедевры Педро Альмодовара.
Не люблю я Альмодовара. И фон Триера тоже.
— Вы гляньте, кто у нас тут чаевничает, — раздается над нами знакомый голос, от которого я невольно вздрагиваю. — Инженер Люба собственной персоной.
Головы мы с Левой поднимаем одновременно. Сегодня Жданов без пиджака, в голубой рубашке и брюках. Вот у кого нашему генеральному нужно поучиться умению поддерживать форму. Полиграфический магнат либо очень хорошо подбирает одежду, либо у него действительно нет живота, что для его возраста почти удивительно.
— Здравствуйте, Игорь Вячеславович. Неожиданно вас здесь увидеть.
— А мне-то как неожиданно. Только вчера тебя по МКАДу катал, а на следующий день в своей любимой закусочной встречаю. Да еще и не одну.
Ждановский взгляд падает на застывшего Леву, и я тогда я вспоминаю о манерах и решаю их представить:
— Лев, это Игорь Вячеславович Жданов. Мы знакомы по работе. Игорь Вячеславович, это Лев Яковлевич Зильберштейн, мой друг.
— Зильберштейн? — скептически фыркает Жданов.
— Я бы с такой фамилией не рискнул с ним по ресторанам ходить. Максимум в Филях белок кормить сухарями.
Я мысленно охаю. Какой же он маститый шовинист. Невероятно.
С беспокойством смотрю на Леву, но он, очевидно, не до конца проникся сутью националистического плевка, потому что все еще пытается улыбаться.
Мне же улыбаться не хочется.
— Если вы не возражаете, мы бы с Левой продолжили разговаривать.
— Вот оно как, — хмыкает грубиян.
