Может, у него осла отнять?"
"Центурион Эмилиан, почтительно сгибаясь, подал вазу с желтыми грушами. По виску прокуратора сползла капля пота, солнце взошло еще выше. Эмилиан не стал дожидаться знака – кивок солдатам, и высохшая за ночь чаша оросительного фонтана упруго вздрогнула, извергая из своей утробы сверкающие струи пресной воды. Каменные фигуры у самого основания чаши изображали сценку из иудейских легенд – пророка, приносившего в жертву своего сына, вода с яростной силой брызгала у отца из ушей.
Этот фонтан Синедрион преподнес прокуратору Грату – еще до того, как тот вляпался с Магдалиной, и был вынужден вернуться в Рим.
– Отнять осла – дело нехитрое, Каиафа, – мудро заметил Пилат. – Вы думаете – это осел придумал, как накормить пятью хлебами пять тысяч человек? Стандартное мышление для человека вашей профессии. Пришел кто– то новый, предлагает что– то кардинально другое, но вы не хотите совершенствовать свою систему и сделать ее более привлекательной. Все, что вам приходит в голову – ослабить конкурента путем конфискации осла.
Понять вас можно. Но давайте все– таки оставим в покое животное.
…Опрокинутый кубок звякнул, откатившись к фонтану.
– Учтите, прокуратор, – сухо отчеканил Каиафа. – Люди будут очень недовольны. Это потрясение устоев общества. Неизвестный бродяга из провинции приходит в Ерушалаим и сейчас же обретает небывалый рейтинг благодаря сомнительным фокусам. Пока вы милуетесь с юношами из личной охраны, основы империи расшатывают парфянские агенты на ослах.
Прокуратор поднялся, распрямив спину – сжатые в кулаки костяшки пальцев побелели. Он больше не выглядел гостеприимным хозяином.
– Не ваше дело вмешиваться в мою личную жизнь, Каиафа, – процедил сквозь зубы Пилат. – Своей желчью вы напомнили мне авторов пасквилей, чье гнилое нутро изливает яд на поверхность пожелтевших от старости папирусов. Да, эти свитки охотно раскупает жаждущая сплетен толпа на базаре. Но следует иметь в голове одну важную вещь: наутро плебс, как правило, забывает об их содержимом – во вчерашние сенсации заворачивают свежую форель.
Если вы позволите себе еще раз беседовать со мной, олицетворяющим власть пятикратно пресветлого цезаря, подобным тоном… Я сочту это личным оскорблением – со всеми вытекающими последствиями.
Он с деланным безразличием отвернулся, бросив через плечо:
– Как, вы до сих пор здесь, первосвященник? Не смею задерживать вас.
