— Есть у вас тут новенькая, — я смотрю в глаза Голубеву, который уже стал покрываться пятнами. — Нина. И кто-то ей предложил пиво. Но с небольшим изменением рецептуры.
Роман откупоривает бутылку, что принёс с собой, и наполняет содержимым пластиковый стаканчик, а потом достаёт блистер колёс и вскрывает его. Четыре штуки бросает в стакан, слегка его всколыхнув.
— А я очень просил девчонку не трогать, — говорю ровным тоном, но кипучая злость выделяется из крови и уже подбирается к поверхности кожи, намереваясь вот-вот прорваться.
— Так и забирал бы её к себе, Максим, спрятал бы в пентхаусе папаши, — Гуля косится на стакан, но пытается сохранять вид невозмутимый. — Вы — мажоры, всех уже тут за*бали. Правила свои устанавливаете, решаете кому что можно, а кому что нет.
— Правило пищевой цепи, — выдаёт беспристрастно Егор — друг Белова, и резко дёргает за руку на себя рыжую Катьку — младшую сестру Голубева, что сидит на краю обшарпанного дивана.
Всё происходит быстро. Это замут.
Провокация. Начало. Но это не просто наказание, это предупреждение на будущее.
Егор прижимает девчонку к себе спиной огромной лапищей фиксируя за подбородок, а другой подносит стакан с бухлом и растворёнными в нём колёсами к её рту. Катька пищит, а Гуля дёргается из-за стола.
— Не тронь её, с*ка!
И тут уже мой выход. Вытаскиваю его за шиворот прямо через стол, юзом протаскивая через жрачку и опрокидывая стаканы с бухлом.
— Там для неё много, Морозов, не смей! — хрипит Голубев.
— А для Нины было немного, сукин ты сын? — от злости мой голос больше похож на шипение. — Или может мы сделаем с твоей сестричкой то, что ты хотел сделать с Ниной, и без анестезии? Что думаешь, Гуля? Тебя даже посмотреть пригласим.
Вот она дружба, что говорить. Никто не хочет связываться с теми, кто может надрать зад. Поэтому просто молча сидят, открыв рты и затаив дыхание. Наблюдают, но не вмешиваются. Только Катька в руках Егора тихо скулит и всхлипывает. Никто, конечно, трогать её не собирается, просто по-другому Гуля хрен усвоит.
Голубев дёргается в моих руках, пытаясь ударить, и тогда я больше себя не сдерживаю. Не хотелось бы сломать руку за несколько недель до концерта, но я сейчас слишком зол, чтобы осторожничать. Стоит только представить, как его недомытые руки бы трогали её. Как бы краснела пьяная рожа, напрягаясь над моей невинной, чистой Малиной.
Я валю его на пол, с грохотом опрокидывая стулья.
