Дети ворона

Женщина медленно потопала к высоким домам, они прямо и ровно выступали из тумана.

«Почему вы осенью в рукавицах ходите?» — так и вертелось у него на языке.

Все спали, нигде не горел свет. Только в одном доме светились все окна сразу. Дом был высоким, черным, неуклюжим.

— А у меня вот сына арестовали. Пришла спросить… И еду вот ему несу передать, — сообщила женщина, приподняв корзинку. — Говорят, шпион. А он никакого иностранного языка даже не знает.

«Мама шпиона!» — перепугался Шурка.

— Мои мама и папа ни в чем не виноваты.

Шурка особенно выделил слово «мои».

— Если не виноваты, значит, там во всем разберутся, — устало согласилась она, показав подбородком на светящиеся окна: они слегка расплывались в тумане.

Значит, этот высокий черный дом — гнездо Ворона?

Они постояли и посмотрели на окна. Иногда за ними мелькала тень.

— Нельзя подходить ближе. Они не любят, когда подходят ночью.

— Будем ходить и делать вид, что гуляем.

Она со вздохом снова подняла корзину.

Шурка предложил бы помочь. Но ведь ее сын был шпионом.

Женщина медленно пошла по тротуару.

Шурка расстегнул пальтишко. Со всех сторон в темноте колыхались и зыбились тени. Они уплотнялись, и уже было видно, что это человеческие фигуры в пальто, толстых шарфах и шапках.

— Какой у вас номер?

— Есть кто после пятидесяти?

— Двухсотые, отзовитесь!

Тихие голоса теперь шелестели со всех сторон. Серые укутанные фигуры выныривали из темноты. Да сколько же их тут! Шурке стало страшно.

Они постепенно вставали друг за другом.

На лицах женщин Шурка не видел злобы. Только усталость и печаль.

Сколько горя злодеи причинили своим собственным родным.

И вдруг он подумал: а мама и папа? Что если они не всё ему рассказывали? Что если не всё он о них знал?

Шурке показалось, мороз сковал его изнутри. Дышать стало трудно.

А женщины всё шли, вставали друг за другом.

— Какой у вас номер?

…Ведь могло такое быть? Могло?

Как все родители, они иногда уходили по вечерам. Куда? Много ли дети вообще знают про своих мам и пап?

— А у тебя, мальчик? Какой номер? — к Шурке подошла старуха в толстом сером пальто. Зубами стащив перчатку, она протянула свою костлявую лапку. На ладони стоял трехзначный номер.

Поодаль, обняв за ногу мать, стоял ребенок, обвязанный крест-накрест теплой шалью. Он походил на сверток.