Отец Вольфа совсем не такой. Несмотря на очень суровый, как и подобает телохранителю, внешний вид, у Генриха очень мягкие глаза и доброе сердце. Он служил в разведывательно-деверсионном взводе отдельного батальона морской пехоты, и имел прекрасную боевую подготовку. Но не очерствел душой. Вольф всегда знал, что может к нему обратиться. Отец выслушает и поймет и даст мудрый совет. Просто поддержит."
"Вот не клеилось у Вольфа в школе с русским языком. Училка ему пару за парой в журнал рисует. Не объясняет ничего толком, но ставит вопрос об отчислении из школы.
Не получается у Вольфа с ненавистным русским разобраться — хоть ты что. Но он сцепил зубы, обложился учебниками и сидит с утра до ночи. А хочется в костер все эти пособия зашвырнуть, и бежать с Ильясом обследовать старую заброшку.
Он бы и побежал — на фига ему этот русский нужен? Он в армию пойдет, как отец. Но Генрих увидел, как он занимается, подошел, положил тяжелую ладонь на плечо и сказал: «Одобряю».
И все, Вольфу не нужно больше ничего.
Теперь по русскому у него твердая пятерка, а ненавистная русичка в глубоком шоке.
Все пытается его завалить, диктанты сложные дает. Но где уж ей теперь — он с русским разобрался. Раз и навсегда. Теперь в этом нет проблемы.
— Послушай меня, Владимир, — сказал Генрих, пока они ждали Ильяса у машины. — Рисковать жизнью ради чего-то или кого-то — это одно. Но совершенно другое — поступать необдуманно и напрасно лишиться жизни, бессмысленно, нелепо.
Вольф внимательно посмотрел на отца. Неужели знает про их головокружительные трюки на балках? Или про то, как они бегали от своры собак? Или как вышли вдвоем против целой кодлы Лёньки Лютого, который считается самым «крутым» на районе?
Да нет, откуда ему знать?
— Я горжусь тем, каким сильным и смелым ты стал, сынок, — проговорил отец.
— Но я хочу, чтобы ты всегда осознавал ту грань, где кончается смелость и начинается безрассудство.
Вольф кивнул, раздумывая, к чему Генрих завел этот разговор. Отец никогда не бросал слов на ветер.
Машина ехала по Соколинскому шоссе.
Вольф тоже находился в ней — отец должен был завезти его домой и вернуться в особняк Рахматулина — ему предстояли три дня дежурства.
Ильяс и Вольф на заднем сиденье рассуждали про восточные виды единоборств. Отец, который всегда принимал участие в таких разговорах, почему-то молчал.
Приглядевшись к нему, Вольф обратил внимание, что тот часто смотрит в зеркало заднего вида. Чаще, чем это требовалось. На лбу отца залегла тяжелая складка.
