Девяностые. Том первый.

А зря, ибо на следующее утро, стоило тёте Рае отвлечься на захныкавшую младшую дочку, я отправился в университет. Вечером, конечно, пришлось выдержать небольшую головомойку от тётушки и пару нотаций от её мужа, но хоть до наказаний не дошло в этот раз.

На следующий день меня заперли в квартире на ключ, так что пришлось спускаться по верёвке с балкона, благо был всего второй этаж. Вернулся вечером как ни в чём небывало, с очередной книгой в руках и заявлением, что если они не хотят, чтобы я жил с ними, то договорюсь о проживании в университетском общежитии.

Дядя с тётей, конечно, сначала обиделись, но потом мы с ними обстоятельно поговорили за чашкой вечером на кухне. Даже продемонстрировал им свой фотоальбом и рассказал историю его создания. В результате меня таки освободили от надзора и дали свободный доступ к собственной судьбе. С того для я почти каждое утро ездил на кафедру или в университетскую библиотеку (они в разных корпусах), куда Пётр Макарович помог с доступом.

Разве что на выходных мы вместе уже катались в деревню (ненавижу электрички), где тётушки вчетвером ворчали на меня, всячески пытались воспитывать и уговаривали быть обычным ребёнком – то есть сидеть на попе ровно и играть в песочнице.

Мужья же их посмеивались и втихушку подкидывали мне денег на книжки. Что было весьма кстати, ибо бесплатно кофе мне выдавали только на борту самолёта, а в городе почему-то за него полагалось платить.

В дальнейшем моё лето больше походило на учебные будни студента, с той лишь разницей, что над душой не стоял преподаватель, и в кабинете я находился один.

Жирным плюсом стало то, что так желаемые мной дневники Павлова в библиотеке нашлись, причём как раз той самой первой редакции. Впрочем, в этом я особо и не сомневался – с развала Союза прошло слишком мало времени, и старая учебная литература пока ещё была в ходу. К августу, помимо трудов основоположника нейрофизиологии, прочёл почти три десятка научных трудов разных авторов, примерно столько же учебников и кучу справочников, слившихся воедино благодаря правильной последовательности изучения.

Однако, к моему великому сожалению, случилось непредвиденное. Пётр Макарович собрался отпуск. Нет, так-то понятно, человек должен отдыхать, но в учебном угаре я как-то о таком позабыл. Собственно, на этом моё радостное и комфортное пребывание в Воронеже и закончилось бы, если б не идея заграбастать книги Павлова, прочно поселившаяся в неокрепшем разуме одного в попу ужаленного дошкольника.