Девятный Спас

Слышать слышала, что такие бывают, но не очень-то верила. Совсем взрослый мужик, а ростом чуть больше Василиски!

— Чего глядишь, красна девица? — осклабился человечек. — Ступай за меня замуж.

— А где ты живешь? У тебя, чай, дом такой же маленький?

— Невеликий. И всё в нем маленькое, ладненькое. И столики, и скамейки, и кроватки. Печка как будка собачья, в ней чугунки-горшочки вот такусенькие, а в них пирожочки, да райски яблочки, да калачики с напёрсток. Лошадь мою видишь? У меня на дворе кобельки с белку, коты с мышек, а мышки в подполе не боле таракашек.

У Василиски глаза загорелись — так ей захотелось дивный домишко посмотреть. Однако отказалась, хоть и с сожалением.

— Как я за тебя пойду? Ведь я вырасту, мне в твоём дому станет не пройти, не разогнуться.

В эту пору по крыльцу дядя сбежал, и весёлый мужичок про девчонку сразу забыл. Прямо из седла, где он был с Автономом Львовичем вровень, зашептал что-то. У дяди сползлись чёрные брови.

— Точно ль засыпало? Эх ты, дурья башка! Не сумел живьём! Теперь концов не сыщешь! К князь-кесарю ехать надо.

И заторопился, даже не стал ждать ужина, для которого столько всего вкусного жарилось-варилось.

Сынка своего недоумного тоже собрал, в тележку усадил.

— Ну, заезжай ещё когда, — вежливо сказала Василиска двоюродному на прощанье.

И опять она его не поняла.

Дядя дрожащими руками схватил Петю за плечи, повернул к себе.

— Ты говоришь?! Говоришь?!

«Подумаешь, — подивилась княжна. — Ладно б ещё дурачок что дельное сказал».

Мальчик отцу ничего не ответил, и Автоном Львович оборотился к Василиске.

— Он с тобой и прежде говорил?

И не уразуметь было, чего это у дяди кадык прыгает и слёзы в глазах. «Чудные вы оба, что сынок, что отец, — подумала Василиска, — яблочко от яблони».

— Вот что… Коли так, вот что! — Автоном Львович оглянулся на князя Матвея, вышедшего проводить свойственников. — Пускай Петюша у вас погостит. Не знаю, в чём тут дело, но ему это в пользу. А я заеду скоро.

Тятя у Василиски был не тот человек, чтоб кому-нибудь перечить, да еще в столь простом, родственном деле.

— Да Бог с тобой, Автономушко, пускай живёт, сколько пожелаешь.

Прощался дядя с Петей так, что у Василиски защемило сердце. Вот ведь суровый человек, страхообразного лика, а сердцем ласков. И обнял сынка, и облобызал, даже слезами оросил.

А вот как себя при этом вёл двоюродный братец, девочке ужасно не понравилось.