Девятный Спас

Вначале, правда, разговор был однообразный и малопримечательный.

Некто (очевидно, сам Фрол) густым басом спрашивал каждого по очереди про одно и то же. Надёжны ли стрельцы в десятке? Довольно ли оружья? Нет ли нужды в деньгах? Знает ли кто из людишек пороховое дело?

Отвечали ему тоже по очереди. Медленно, обстоятельно, по-московски.

За своих ручался каждый. Называл каждого и расхваливал. Алёшка пожалел, что записать нечем. Попробовал запоминать — плюнул. Запомни-ка восемьдесят имён. Добро б ещё имена были, а то все больше прозвища: Косой, Дуля, Ковыль.

Оружье у стрельцов было, на его недостачу никто не жаловался. Оно и понятно: у исконного стрельца мушкет, сабля да бердыш свои собственные, любовно хранимые. Когда вышел указ оружие из слобод в казну сдавать, отнесли ржавье старое, ломаное, а настоящий наряд попрятали.

От денег не отказался никто, и, судя по звону, Фрол отсыпал каждому чистого серебра. «Знать, денег у заговорщиков много. Откуда бы?» — озабоченно шепнул Алёша. Дмитрий пожал плечами — ему было скучно.

— Помолимся, други, чтоб Святая Троица воспомоществовала нашему старанию, — сказал густоголосый. Помолились. Тоже неторопливо, истово.

Побратались: каждый с каждым обнялся, троекратно облобызался, попросил не помнить зла и миловать на всякое вольное и невольное согрубление.

— Хорошо, их там сам-девятый, а не сам-тридцатый, — проворчал истомившийся Попов. — До ночи бы целовались.

И то: июльский день хоть и долог, но солнце уже спустилось низко. Русский заговор — дело нескорое. Однако и после лобзаний сразу к делу не перешли.

— Ну, а теперь по чарочке, — сказал бас под довольное рокотание остальных. — Монахи меня тут балуют подношениями. Отведайте, братья, чем Бог послал.

Сверху теперь доносился перестук чарок, бульк да чавк, да смачный кряк — это когда вино в глотку опрокидывали, бородой занюхивали.

— А я с утра не емши, — печально молвил Попов.

— Я со вчерашнего… Всю ночь скакал.

Стрельцы подкреплялись долго. К главному разговору приступили уже в сумерках.

Бас начал речь проникновенно, трепетательно:

— Все вы люди семейные, не вертопрахи. Знаете, в какое дело вступили. Не переможем вражину — ждёт нас гибель лютая, могила безвестная. Ни креста на ней не будет, ни памяти.