Девятный Спас

Без князь-кесаря, без Преображенских Москва наша… Что это ты, Зиновий, головой качаешь? Иль сомневаешься?

— Сомневаюсь, Фрол Протасьевич. Не мало ли нас на такое великое дело — всю Москву взять? Восемь десятков только.

«Зиновий Шкура», — шепнул Попов, узнав говорящего по голосу.

— В сто девяностом году, когда Матвеева с Нарышкиными били, нас поначалу сам-седьмой было, и то управились. Без посадов, одними стрельцами. Да житьё было не в пример глаже нынешнего. Поднимется народишко, поднимется! Наше дело только ярость на кого надо поворачивать.

У меня все аспиды переписаны, никто живой не уйдёт. Вычистим Москву добела, ужо будет, как невестушка.

— Перво-наперво бояр всех под корень.

— И Немецкую слободу пожечь, чтоб ни один немец с Кукуя не ушёл!

— Нет, своевольства не попущу. Бить только тех, на кого укажу, не то от Москвы головешки останутся. Иноземцы тож не все одинакие, есть такие, кто нашему делу радетель. Их трогать не будем.

Снова заговорил Шкура, самый из всех рассудительный.

— Ну хорошо.

При князе Хованском-Тараруе мы тоже вот так Москву под стрелецкую власть брали. А толку из того не вышло. Пожируем месяц, два. Вина попьем, волей натешимся. А потом нагрянет царь Пётр с солдатскими полками и будет, как десять лет назад…

— Какой он царь! — перебил Фрол. — Пётр за морем сгинул, все знают. Упился до смерти. Заместо него Лефорт немца некого привёз. Доподлинно известно, и свидетели тому есть. Пётр-то тоже чертяка был, но хоть помазанник, этот же вовсе — бес. Не законный он государь, а вроде Лжедмитрия, которым наши прадеды из пушки пальнули.

— Может, оно и так, — сказал кто-то раздумчиво. — А только вовсе без царя нельзя. Одуреет народ, с ума сойдет.

Некоторые согласились, другие заспорили. Но у Фрола был приготовлен ответ.

— Почему без царя? Будет царь. Законный, несомненный. За море не езживал, у всех на глазах возрос. Алексей царевич. Верные люди сказывали: Пётр оттого сына под замком в Преображенском дворце держит, что Алексей тоже сумневается — верно ль чёрт долговязый ему отец?

— Видал я цесаревича.

Хлипок. Сдюжит ли? Вот была бы Софья жива. Эх, не ценили мы царевну-матушку. Кабы в сто девяносто седьмом крепко за неё стояли против Нарышкиных, не было б нам теперь лиха.

С этим никто спорить на стал. Донеслись тяжкие вздохи. Кто-то из десятников сказал:

— Нет, Петра, хоть и бес, а все одно природный царь. Я его под крепостью Орешком вот как тебя видел, а допрежь того, давно ещё, в Кремле. Никакой он не немец.