Девятный Спас

Хотя стрельцы проходили совсем близко, в перевёрнутую чашу колокола долетали лишь обрывки разговоров.

— …Да-а, не узнать Фрола-то. В шапке бархатной хаживал, орёл-орлом, а ныне…

— …Хорошо тебе, а у меня жёнка, сам знашь, строгая. Как это я домой ночевать не приду? Она на всю слободу вой подымет…

Услышалось и важное, что ранее ветер съел:

— Неделя, говорит. А то и ране. Как порох в мину заложат, так и можно.

— Где, он сказал, бочки-то?

А ответ подслушать уже не удалось. Алексей с досады даже зубами скрипнул.

— Ничто, ничто… Фролка скажет, — успокоил он сам себя.

Наконец сыщики вылезли из колокола, встали по обе стороны приставной лестницы. Попов показал: я его за правую ногу, ты за левую.

На площадке давно стемнело, особенной нужды таиться не было: в двух шагах ничего не видно.

Подождали ещё. Дмитрий прошептал:

— Может, он там ночевать будет?

Попов кивнул: видимо, так. Потрогал перекладину — скрипит ли? Ох, скрипит.

— Ждём, пока ветер завоет…

Ветер не дул долго, а если и дул, то несильный.

Наконец в щелях каменной башни заухало, завыло.

Алёша полез первым: одна нога в старом сапоге, вторая — ране подвязанная — разута. Никитин от друга отставал на несколько перекладин.

Вдруг сверху раздался отчаянный, чуть не со слезами, матерный лай. Это заругался гвардии прапорщик.

Выпрыгнул из люка, затопал, заметался. Дмитрий скорей за ним.

Тесное пространство под самым куполом, с прорезями на все четыре стороны, было пусто. Таинственный Фрол исчез!

— Не может того быть! — орал Алёша, пытаясь заглянуть в купол.

Но заглядывать там было некуда: всё забрано плотно подогнанными досками. — Мимо нас только десятники спустились, я считал! Улетел он, что ли?

Дмитрий стоял у щели, ощупывая пальцами подоконницу. К ней был привязан тонкий, туго натянутый канат, уходивший в сторону и вниз, под невеликим углом. Попов оттолкнул друга, высунулся до половины.

— А-а-а, мать-перемать! Там крыша братского корпуса! Взялся руками, зацепился ногами, да съехал! А мы, дураки, внизу сидели!

Он ещё долго скрежетал зубами, размахивал кулаком и ругался.

Дмитрий, не любивший срамнословия, морщился. Но терпел — жалко было Лёшку, князь-кесарь ему такой оплохи не спустит.

— Пойдём вниз, — отшумев, уныло сказал Попов. — Тут торчать незачем.

— Ступай ко мне на квартеру, нечего тебе Ромодановскому под горячую руку попадать.

С тяжким вздохом Алексей молвил:

— А я к его душегубию отправлюсь. Домой, на Большую Никитскую.