Девятный Спас

Да и знахарствовать с закрытым Третьим Оком навряд ли выйдет.

Стали разглядывать волшебный перстень. Молнии и зарницы полыхали одна за одной, и свечки не надо.

По виду кольцо было самое простое, без каких-либо знаков. Алёшка, который у отца в церкви на венчаниях тыщу раз служкой служил, сказал, такими обмениваются жених с невестой, кто не бедные, но и не шибко богатые. Может, оно и не золотое даже, а позолоченное.

— Надевай, — нетерпеливо сказал попович Илейке. — Ты добыл, тебе и пробовать. Заговор запомнил? «Ай да ты, мой любенький, ай да обетованный, то не зорька красная, то твоя невестушка».

Три раза споешь. Поглядим, чего будет.

— Ага. Сам надевай и пой. На кой ляд мне в Царь-Девицу превращаться?

Но Алёшка тоже не захотел. И Митьша не стал.

— Я вот что, — придумал Илья. — Как вырасту и мамка мне, тово-етова, невесту сыщет, на любую соглашусь, хоть рябую, хоть косую. Какая мне разница? Кольцо надеть — любая кочерга Царь-Девицей станет.

Выдернул из рубахи нитку, повесил заветный перстень себе на шею.

Товарищи оценили Илейкино дальновидство по достоинству.

— Голова у тебя, что дума боярская, — восхитился Никитин. — Жалко, что ты роду подлого, не быть тебе начальным человеком. Ну да ничего. Вот я воеводой стану, тебя к себе в сотники возьму.

— Что в сотники? Большая честь! Я как стану митрополитом, возьму тебя в самые главные келейники. Во всем буду с тобой совет держать.

Подумав и про первое, и про второе, Илья степенно ответил:

— В стрельцы не пойду. Дурное дело — саблей махать, людей рубить.

Келейником тож не жалаю. Келейник чай монах? На что мне тогда кольцо? Не, парни, я уж тут как-нибудь, по крестьянству. Так оно привольней.

Шли плечо к плечу по мокрой дороге, сами тоже хоть выжимай, вокруг черный лес, над головой шибают молнии, но после пережитого ужаса все им было нипочем. Спорили только сильно, до хрипоты, кем лучше быть — воином, митрополитом или крестьянином.

Скорей всего закончилось бы новой потасовкой, но в самой середине Синего леса, где скрещиваются две дороги, спереди вдруг снова донесся женский крик.

Но не люто-грозный, как давеча, а тонкий-тонкий, жалобный. Закоченели приятели, всю распрю позабыли.

Неужто Бабинька опередила, с другой стороны забежала и ныне стонет ночной птицей-неясытью? Где, мол, перстенек заветный? Воротите, окаянные!

— Назад бежать! — рванулся Алёшка, но Ильша ухватил его за рукав.

— Погоди, не гони. Думать надо.

— Когда думать? Пропадем!

— Пойду, кольцо ей отдам. Совестно.