Девятный Спас

Загрызли бы они друг дружку и провалились все вместе в преисподнюю, то-то человечеству бы радость…

Словно в ответ на невесёлые Ильшины мысли, Фрол заворочался, завздыхал. Ему, думать надо, было много тяжелей. Сначала своё отечество врагу продал, потом продал собственных товарищей. А по виду мужик сильный, не ломкий.

— Не пойму я, детинушка, что ты за человек, — сказал вдруг Бык. Значит, и он про Илью думал.

— Обыкновенный человек, русский.

— Какой же ты русский, если ради шведа стараешься?

Ильша поглядел на часы.

Пятидесятник грохотнул цепью.

— А чем наши каты из Преображёнки лучше шведов с англичанами? Те хоть невинных на дыбу не подвешивают, не лезут табашными пальцами в русскую душу, не выворачивают её наизнанку!

Так же красно Илья ответить не умел и пробурчал:

— А тем наши каты лучше, что за Русь и русскую веру стараются.

— Вроде не глупый ты мужик, мастер, а дурное говоришь. Какая Богу разница, швед ли, русский ли.

Зря он это при шпиге, подумал Ильша, примечая, как Юла постреливает туда-сюда своими острыми глазками. Ишь, притих. Может, прибить ирода от греха, пока не донес?

Слова пятидесятником были, однако, сказаны веские, не отмахнёшься. Подумал Илья, подумал, и ответил так:

— Господу, тово-етова, может, разницы и нету, швед или русский, а вот чтоб всяк за свое отечество стоял, как сын стоит за отца, это по-божески.

— Какой тебе Пётра отец?

— Тьфу ты! — рассердился Илья, не привыкший к долгим беседам. — Я ему про Фому, он мне про Ерёму! Сегодня Пётр, завтра еще кто, а Русь была, есть и будет. Если только иуды вроде тебя её чужим бесам не продадут!

На этом спор закончился — из галареи донёсся частый, гулкий грохот. Это отец Савва, возволновавшись, подавал условный знак и от усердия колотил в свой оловянный таз, будто в бубен.

— Пора! Поджигай! — сказал Юла, мелко перекрестившись, и вынул свои пистоли.

Запалил Ильша трут. Промасленный фитиль взялся сразу, по нему пополз весёлый огонёк. — Встань-ка, отомкну, — сказал Илья, подходя к Быку. Тот поднялся с земли, расставил руки.

— Ну спасибо. Честно сказать, боялся, вы меня тут оставите. Своё дело я сделал, более не нужен.

И так расчувствовался, что крепко обнял своего освободителя поперек туловища.

— Ладно, ладно, чай, не на Пасху — обниматься-то, — проворчал Ильша.