Девятный Спас

— Что я, взрывов не слыхивал? Пушка это, двенадцатифунтовая, она у князь-кесаря пред крыльцом стоит. А выпалено пустым порохом, оттого и гулко. По артикулу, заслышав сигнальный выстрел, должны палить караулы у нас, и в Измайлове, и в Семёновском.

Не объяснять же ему, что взрыв подземный, отчего и звук вышел глуше, чем от обычного взрыва.

Через некоторое время, действительно, выстрелили в Измайлове, потом в Семёновском. У казарм Преображенского полка, где по походному времени сейчас квартировала всего одна рота, затрубил горн.

Заспанные ярыги, на бегу поправляя кафтаны, строились на плацу. Пылали огни, бряцали мушкеты, ржали лошади.

Автоном Львович поднялся на вал. Ночь над Москвой в двух местах алела сполохами, пока ещё не обширными. Зажгли. Сейчас и набат ударит. За Преображенской ротой послан скороход. Сейчас подойдёт, и можно выступать в сторону дворца. Наследник, поди, уже весь лоб себе расшиб, молясь да отбивая земные поклоны. От Яузы бешеным скоком несся верховой.

— Где гехаймрат? — закричал он часовым.

Зеркалов сверху махнул шпигу, чтоб ступал в кабинет, и тоже спустился.

Пять минут спустя, дослушав сбивчивый, со слезой рассказ, Автоном Львович стоял с зажмуренными глазами и стискивал зубы, чтоб не завыть. Фортуна, стерва, махнула подолом и не далась!

Карточный домик зеркаловской судьбы рухнул бесповоротно. Суждено было Автоному сгинуть под сими руинами. Погубил он, безумный честолюбец, и себя, и ни в чём не повинного сына.

Думай, голова, думай. Когда предаёт удача, кроме как на себя надеяться не на кого.

— Успокойся. Что ты, будто баба. Выпей воды. Держись за меня крепче и не трусь, выплывем.

Всхлипнув, Юла налил себе из кувшина, стал пить. Тогда Автоном выдернул из ножен шпагу и воткнул её сообщнику между рёбрами — глубоко, по самую чашку.

Дело повернулось скверно, однако сдаваться было еще рано. Сдаваться всегда рано.

Пускай Ромодановский жив. Это значит, что проклятый мастер до него добрался и всё рассказал.

Князь не глуп. Вмиг сообразит, что без начальника внутреннего полуприказа тут не обошлось. Однако им Зеркалова ещё взять надо.

Выскочив из ордонансгауза, Автоном Львович на бегу крикнул капитану:

— Выводи всех, кто есть, за ворота! А мне вели запрячь двух коней, самых лучших!

Всё отняла у него Фортуна, но трёх главных сокровищ лишить не сумела. Их-то он отсюда и увезёт. Во-первых, Петю. Во-вторых, священную икону.