Девятный Спас

А гехаймрат поверил. Одурили его заговорщики, вокруг пальца обвели. Желал Зеркалов предо мною отличиться, добыв улики против Витворта, а сам чуть меня не сгубил. И всю державу заодно… Юла же, изменник, хотел Зеркалова зарезать, чтоб упрятать концы в воду, но Автоном его проткнул шпагой. А надо было живьём взять! Вот и остались мы с пустыми руками. Штрозака брать нельзя, нам ныне с Англией собачиться накладно. Яшка Журавлёв в бегах. Допрашивать некого. Так-то, голуби…

Мужик, невежа, встрял с вопросом:

— С грехомератом-то чего будешь делать?

«Моя воля, снёс бы голову с плеч, — подумал Ромодановский.

 — Но сначала отдал бы в пытку — не врёт ли, что сдуру дров наломал».

— Зеркалов оказался глуп, — ответил он вслух — не столько мужику, сколько будущим возможным вопрошателям. — А мне в Преображёнке дураки не надобны. В Сибирь поедет, на телеге, под караулом.

Те переглянулись, а Фёдор Юрьевич засопел, вспоминая рассветный разговор с Александрой Васильевичем Кирьяковым, который явился заступничать за Автонома.

Кирьяков сказал, что гехаймрат сидит у наследника, хочет кинуться князь-кесарю в ноги, но робеет.

Когда же Фёдор Юрьевич в гневе хотел немедля послать ярыг — заковать собаку в железа, гофф-оберкамергерр, истинный добра желатель, мягко посоветовал:

— Гляди, князь, тебе, конечно, виднее, а только подумал бы… Надо ль тебе это смутное дело ворошить? Не вышло б от того лишнего сраму. Начальника полуприказа казнить — оказия шумная. Сослал бы его куда-нибудь подальше, тихонечко, да и дело с концом.

Ромодановский устал, был сердит, но над мудрым словом призадумался.

А Кирьяков так же задушевно продолжил:

— Зеркалова за что-то очень полюбил цесаревич. Я ведь к тебе за Автонома просить пришёл по его наказу. Ты ещё вот о чём подумай. Государь Пётр Алексеевич (дай ему Боже долгих лет жизни) здоровьем некрепок. Не ровен час, призовёт его Господь… Может, всем нам скоро под Алексеем быть. Так нужно ль тебе против себя наследника озлоблять?

Хороший был совет. Бесстрашный и честный. А дороже всего, что от человека, которому при следующем царствовании не иначе как быть первым министром.

Всё это сообразив, Ромодановский сердечно поблагодарил друга и велел передать Автоношке, чтобы являлся, не трусил. Застенка и казни ему не будет. Дурость — не измена.

Пора, однако, было заканчивать. Оставались и другие дела, да и старое тело просило отдыха.

Приосанившись, глава Преображёнки торжественно молвил:

— В минувшую ночь чуть было не свершилось великое для отечества зло.