Девятный Спас

А и посмотрели бы, в темноте монашка навряд ли бы приметили.

До второго окна, насобачившись, Лёшка уже скорей добрался. Снова по-утячьи присел и, верно, пролез бы опасное место не хуже, чем в прошлый раз — любопытство погубило.

В предыдущей комнате молчали. Может, там вовсе никого не было. Во второй же творилось что-то интересное, весёлое. Кто-то там заливался судорожным счастливым смехом. Тоненько, до того заразительно, что школяр не удержался, подглядел.

Добравшись до края окна, выпрямился, высунул из-за рамы веснушчатый нос.

В такой же, как у полковника, светлице, только шибко заставленной сундуками и всякой всячиной, которую Лёха толком разглядеть не успел, прямо посередке стояла кровать со столбами и занавесками — что твоя колымага, только без колёс. На кровати мужчина, в коем — без длинных-то волосьев, без кружев, едино лишь по птичьему носу — Алёшка не сразу признал фряжского гостя. На контии верхом девка в бесстыже распущенных чёрных космах, а боле ни в чём. Скачет, будто на лошади, радостным смехом заливается, только титьки туда-сюда мотаются.

Рот Лёшка разинул вовсе не потому, что мужик с бабой балуют. Вырос он в деревне. Видал и быков с коровами, и жеребцов с кобылами, а на Иванов день, когда все напьются-напляшутся и делаются, будто ошалевши, бывало, и за большими парнями-девками подглядывал, как же без этого. Но только там оно по-другому гляделось.

Он вытянул шею, чтобы разглядеть, в чём тут заковыка? Щекотит её контий, или, может, потешное что нашептывает?

А турчанка, или кто она там, возьми да обернись. Увидела Лёшкину пучеглазую рожу, у самой тоже глаза сделались круглые, и как рот разинет, как заорёт! Так пронзительно, что перепугавшийся Алёша чуть вниз не сверзся, еле-еле за открытую раму ухватился.

Контий поднялся, не поймёт, в чём дело, лопочет что-то. Вдруг в дверь снаружи — бум! бум! Кричат:

— Що, що?! Лиходии? Пожежа?

Дверь от удара с петель долой, вбегает полковников гайдук, за ним другие лезут. Хорошо стерегут гетмановы палаты, сказать нечего. Вмиг набежали. Увидели турчонка.

— Баба! Дывись! Це ж баба!

Алёшка, как в раму вцепился, так и замер, боится пошевелиться. Тронешься — заметят. А фрязину с его полюбовницей не до Лёшки стало.