Девятный Спас

Он с кровати соскочил, волосатый весь, мышцы на плечах сердито шарами ходят. Кричит, руками машет, гонит всех прочь, а они пятятся, но уходить не уходят. Куда девка подевалась, Лёшка не заметил. Видел лишь, как она, пригнувшись, шальвары с пола подхватила — и нету её.

Вроде бы можно теперь было и Алёшке по стеночке упятиться, но интересно стало. Ну-ка, что дальше будет? Никто на окно все равно не смотрел, не до того им было.

Дальше появился его вельможность. Со второго жилья на лай поднялся. Или, может, сообщили.

Гайдуки гетману давай с двух сторон в уши наговаривать и всё на фрязина тычут. Сделался Иван Степанович красен, страшен.

— Пёс! — закричал. — Пёс невдячний! К племиннице сватався!

И всяко забранился на контия — по-украински, по-русски, по-матерному, еще по-какому-то!

— А ну зараз, хлопцы, скопить його, кобелюку!

Но контия взять оказалось куда как непросто. Сунулись к нему гайдуки — а он с сундука шпагу как схватит, и давай махать! Еле они отскочили. Тот, который при полковнике Галухе шпиговал и первым в выбитую дверь влез, пожелал перед его вельможностью отличиться, полез вперёд с саблей.

Кровь струей, крик! Другие тоже за сабли взялись, но Гамба хоть и голый, и один-одинёшенек, а не сдавался, рубился со всеми разом. И не молчал, тоже орал:

— Канальи! Ассасини!

Когда его совсем зажимать стали, со всех сторон подступать, он к стене отскочил, из-под вороха платьев выдернул пистоль.

Убью, мол. И видно, что не шутит.

Здесь гетман опомнился. Понял, должно быть, что смертоубийством кончится, на чужой-то стороне, в смутное время. У себя в Киеве оно, может, и по-другому бы закончилось, но тут-то Москва…

Наверно, от этой мысли его вельможность приказал по-русски:

— Чтоб духу его на моем дворе не было! А на Украине объявится — батогами засеку. Вон, пес смердящий!

— От пёс слышу, — на удивление понятно огрызнулся итальянец, влезая в башмаки.

Немножко пожалев, что не дошло до пальбы, Лёшка отодвинулся от окна. Боле ничего захватывающего тут не ожидалось.

Прыг с приступки на крышу сарая. Оттуда, с угла, по водостоку сполз — и на твёрдой земле.

Ещё некое время постоял, поглазел, как блудодея вон изгоняли.

Контий Гамба, уже одетый, плащом укутанный, стоял подле кареты, угрожающе держа в одной руке шпагу, в другой пистоль.