Девятный Спас

А во-вторых, приказу отныне предписывалось ведать все тайные дела, касаемые августейшей персоны, бунтов, заговоров и прочих материй первостатейной важности.

В невеликом подмосковном сельце рядом с казармами собственно Преображенского полка из-под земли, будто мухоморье семейство, выползла целая россыпь избёнок, изб и избищ с красными железными крышами, да ещё строили и строили новые. В жаркую пору большого стрелецкого сыска здесь велась неостановимая работа, и ночью ещё более, чем днём. Во все стороны мчали гонцы, на телегах подвозили кандальников, в расспросных избах вопили пытаемые.

Избы, где велось дознание, были обустроены на один лад: стол с бумагой и перьями для писца; лавка для расспросного дьяка; к потолку приделан шкив, на нём верёвка; печка горит — это непременно, но в ней не чугунки с кашей и не пироги, а клещи, пруты раскалённые, особые прутяные веники для прижигания и прочая нужная в палаческом деле снасть. Ещё что? Ушат с водой и жёлоб в полу — кровь и нечистоту всякую смывать.

Однако, несмотря на ушат и жёлоб, в нос Дмитрию с порога шибануло таким тошнотворным запахом, что у дворянина от ужаса подломились колени.

Запаренный человек с глазами, ввалившимися от привычки к крови и недосыпа, брезгливо морщась, рассматривал чашника.

— А-а, — сказал он. — Митька Никитин. Ну-ну. Заждались тебя, сокол. Виниться сам будешь? Или постегать маленько?

Это и был дьяк Ипатий Суков. Старый уже, облезлый, он начинал допросную службу ещё во времена Медного бунта, потом ломал на дыбе Стенькиных атаманов, но чаять не чаял, что к исходу лет воспарит столь высоко (во всяком случае, это ему так мнилось — что воспарил).

За последние недели через цепкие когти Сукова прошло больше людишек, чем за все годы казённого служения. А силы уже не те, здоровья нету, князь-кесарь крутенек, признаний требует. От всего этого дьяк пребывал в воспалении ума. Когда с утра до утра наблюдаешь человеков во всей ихней мерзости и жалкости, воспалиться рассудком не трудно. В дерганье надутой жилы на дьяковом виске опытный лекарский глаз безошибочно прозрел бы верный признак весьма скорого разрыва мозговой жилы, но Суков о том знать не мог, потому чувствовал себя царем своей зловонной избы и повелителем грешных душ.

Ныне он был ещё злей обычного, ибо кожа на голом, шершавом рыле вся чесалась и зудила. Вернувшийся из чужих земель царь самолично оттяпал князю Ромодановскому бороду, а тот, озляся, велел и всем приказным, до подьячего, обриться да в немецкое платье одеться.