Девятный Спас

Что было в шкатулке? Какие вёл с царевной воровские речи?

И снова уши заткнул, не дожидаясь ответа. Рано ещё было вислому в разум входить. Что-то он там головой мотал, губами шевелил по роже видно, отпирается. Давай, что ли, — кивнул Ипатий палачу Фимке.

Тот ожёг кнутом. У Никитина рот разинулся, на красном лбу вздулись жилы. И обмяк, как тому следовало.

— Снимать, или как? — спросил Фимка.

Суков колебался. Мысль возникла: может, пускай так повисит. Сам очухается. А тем временем и закусить бы. Очень в брюхе щёлкало.

Только потянулся взять с лавки узелок, куда жена утром снедь уложила, уж и слюни засочились — да, слава Тебе, Господи, развязать не успел.

Во время расспроса пить-есть не велено, это государевой чести урон. Кого поймают, палками бьют, нещадно.

А дверь как раз возьми и распахнись. Вошли люди, четверо. Первый — толмач Моська Колобов, известный наушник, который непременно о дьяковом неположенном ядении князь-кесарю бы донёс. Оберёг Ипатия Господь.

— Бог помочь, Ипатий Парфёнович, — сказал войдя сладкоязычный змей Моська.

— Служим государю, как умеем, некогда себя жалеть, Мосей Иваныч, — с величавой усталостью ответствовал Суков, а сам толмачу за плечо позыркивал: кого привел?

— А это иноземцы, что присланы от Великого посольства в наши палестины, учить Преображенских офицеров и солдат воинской премудрости. Ныне повелено князь-кесарем, чтоб допрежь всего чужеземцев в приказ водили, по расспросным избам — показывать, как у нас с изменниками и злодеями поступают.

— Мудро рассудил Фёдор Юрьевич, — восхитился Ипатий. — Ну заходите, заходите. Поглядите. Скажи, се природный дворянин висит, столбового рода. Своих, мол, не жалеем, если что. А уж с приблудными, скажи, вовсе любезничать не станем.

Но толмач, видно, сам знал, что говорить. Зачесал языком чужесловные тарабары. Ипатий понял только, когда про него было сказано: «герр юстицрат Суков». Приосанился.

— Этот вот, — показал Моська на мордатого, с закрученными усами, — немец Петер Анненхоф, мастер мушкетного боя.

Суков мигнул писцу, и тот для памяти и отчетности вывел пером на бумаге: «немец Пётр Анненков».

Про сутулого жердяя в засаленном камзоле толмач объяснил:

— Учитель пистольного боя Анри Сен-Жиль, француз.

«Андрий сын Жилин, француз», — скрипел писец.

Третий был молодой, тощий, востроносенький, пёстрый, как птица попугай: шляпка с пером, ленты-позументы, бабьи чулочки.