Девятный Спас

Пряжки на башмаках Сукову особенно понравились — серебряные, красота.

— А сей цесарский фрязин прислан из Вены, наставлять господ офицеров в шпажном искусстве. Имя ему, — Колобов заглянул в бумажку, — Ансельмо-Виченцо Амато-ди-Гарда.

Тут писец жалобно поглядел на Ипатия Парфёновича: поди-ка, запиши такое. Плюнул, накалякал просто: «шпажный цесарец».

— Повешенных и колесованных стрельцов им уже показывали, — деловито объяснял Моська. — Теперь пусть полюбуются, как у нас с преступников спрос берут. Что это он у тебя снулый такой?

Подал Ипатий знак палачу, тот ответчика водой из ушата окатил.

Пока злодей губами шлёпал, в память приходил, Суков объяснил: это Митька Никитин, придворный чашник, заговору потатчик. Пока запирается, но сейчас всю правду скажет.

— Ну-ка, Фимка, ожги. Да гляди у меня: чтоб орать орал, но сызнова в изумление не впал.

Палач плюнул на ладонь, расстарался — красиво, с оттягом.

Но вопрошаемый не закричал, лишь натужно замычал и зубами скрипнул.

Нельзя русскому дворянину перед чужеземцами слабость являть! Митьша сейчас только об этом думал.

От боли, перепоясавшей всю спину, в глазах красные круги завертелись. Но не опозорился Никитин, не взвыл.

— Ты что меня, пёс, перед людьми срамишь? — восшипел дьяк на палача. — Ты мне державу не позорь! Они подумают, мы дела не знаем! А ну, лупи!

Кат ударил снова, сильней, да с вывертом. Ему тоже стало зазорно.

Зубы у Митьши были стиснуты так — если ещё сильней, покрошатся. По спине лилась кровь, содранная кожа повисла длинным лоскутом.

Но закричать не закричал.

С третьего удара не кричать легче сделалось. Поплыло всё, потемнело. И захотел бы орать — сил не осталось.

«Слава Богу, умираю», — подумал Дмитрий и, что было дальше, не видел, не слышал.

А дальше было вот что.

Когда упрямый, за державу нерадетельный вор Митька обвис на верёвке, так и не завопив, сильно дьяк заругался на Фимку. Мол, самого его нужно кнутом ободрать за дармоядение и криворучие. У прежнего палача Срамнова этакой стыдобы не вышло бы, у Яшки все супостаты соловушками пели, с первого же удара.

И еще всяко ругался.

— Ишь, чего захотел, — бурчал кат обиженно. — Яков Иваныча ему подавай. Срамнов-то ныне, хоть мала птаха, а высоко залетела. Пойдёт он к вам за семишник в день ломаться, а ещё за свои старания и спасибы не дождешься…

Толмачу перед иностранцами тоже было неудобно. А тут еще цесарский фрязин с неудобнопроизносимым именем насмехаться стал:

— Руськи паляч совсем плёхо.