Быстро погружаясь в свою стихию, он сливался с Солярисом в одно целое на фоне светлеющего горизонта, и это было неимоверно прекрасное зрелище.
С трудом оторвавшись от него, я направилась в ванную, умылась, взяла большое полотенце, накинула рубашку Ричарда и побежала вниз, на ходу поправляя свою копну волос.
Поздоровавшись в переговорное устройство с охранником, я попросила открыть мне вход со стороны пляжа и, выйдя за пределы виллы, направилась к берегу, утопая ступнями в прохладном песке.
Подойдя к краю Соляриса, я почувствовала тяжелую, обжигающую утренним холодом волну и улыбнулась, наблюдая за Ричардом.
Было в этой картине что-то умиротворяющее. Восход солнца и мой мужчина, сливающийся с двумя стихиями. Он уходил все дальше и дальше к горизонту, иногда исчезая в глубине, а я стояла и не могла отвести глаз, вспоминая закат под удивительную музыку Циммера. “Пожалуй, эта мелодия подошла бы и под восход”, — улыбнулась я, мысленно лаская мощный затылок со шрамом.
Увидев, как мой киборг развернулся и поплыл в сторону берега, я улыбнулась и сделала еще один шаг в обжигающую волну.
Сейчас, находясь на этом пустынном пляже, наблюдая за отточенными до совершенства движениями Барретта, я вдруг почувствовала, что вновь нахожусь то ли на нашем с Ричардом Эдеме, то ли в своем сне, где я прощалась со своим детством.
Выходя из воды, Барретт по-мужски стряхнул капли с коротко стриженых волос и внимательно посмотрел на меня — одетую в его рубашку, с развевающимися на ветру волосами и с полотенцем в руках.
— Вода холодная, выйди, — тихо приказал он, и на его лице промелькнуло недовольство.
— Мне не холодно, — протянула я ему полотенце, любуясь каплями воды, стекающими с его массивного торса.
— Почему не в постели? — тихо спросил он и, забрав у меня полотенце, быстро вывел из воды.
— Почувствовала, что тебя рядом нет, и проснулась, — призналась я и, потянувшись к его щеке, на секунду прикоснулась губами к холодной соленой скуле.
Молча перекинув полотенце через плечо, Барретт бросил взгляд на близлежащие виллы и, обхватив мой затылок своей тяжелой ладонью, повел к дому.
Резиденция, будто чувствуя, что ее хозяин уже бодрствует, тоже просыпалась — где-то на нижнем уровне слышались голоса Джино и Макартура, а на кухне Франциско вовсю гремел посудой.
— Сеньор Барретт, сеньорита Харт, доброе утро! — поздоровался он, выглянув из кухни. — Завтрак будет готов через пятнадцать минут.
