Что иногда бывает напряженной, задумчивой, опасливой. Что не кидается к нему на шею, увидев.
А ведь он именно этого и хотел… Чтобы кидалась!
Твою ж мать!
Ни хера не отпустит. Посадит в клетку, к кровати прикует. Не отпустит. Ревность полоскала его изнутри, вытягивая наружу весь негатив. Всю жизнь пренебрегал женщинами, Руслан Анатольевич? Так получите, распишитесь. Вот такую лялечку тебе в женщины, чтобы за всех отыгралась. Чтобы не полюбила сразу, а нервы на свой нежный кулачок наматывала. Неосознанно.
Она не притворялась.
Его Катя. Ни разу. Её ложь он считывал, и она это знала. Ей не было смысла.
У него сносило крышу. Хотелось сжать Воробушка с такой силой, чтобы кости затрещали. Встряхнуть. А ещё прижать к себе. Сильно.
И никуда… ни на сантиметр… от себя…
Тем, кто остановил её у океана, повезло. Несказанно.
Но когда Катя за них начала заступаться, его снова накрыло.
Сильно.
И неизвестно, как бы он отрекошетил, если бы не услышал негромкое:
– Поцелуй меня, Генерал… Согрей…
Всё.
Пропасть под ногами. С запахом океана.
Где-то в голове мелькнула мысль, что Катя умело отвлекает его, берет огонь на себя. Умная девочка. И если бы Руслан хотя бы на мгновение усомнился бы в её искренности, он дал бы добро Михе.
Руслан снова дотронулся до губ Кати. Она вцепилась в полы его рубашки, и он не сразу понял, что она пытается их распахнуть. С её губ сорвался всхлип, а Руслан, как обдолбанный маньяк, впитал её рваное дыхание.
Никогда не чувствовал себя мудаком. Ни с одной… А было разное.
И то, за что его могли вздернуть на веревке в прямом смысле. Слезы же Кати, её надвигающая истерика, её слабость били наотмашь. Ударяли так, что его начинало корежить.
И он готов был сделать всё, абсолютно всё, чтобы она больше никогда не плакала, не дрожала, доведенная им до истерики. Вместо того, чтобы оберегать, дарить ей заботу и необходимую защиту, он рычал, не сумев обуздать эмоции.
Она же хрупкая. Нежная. Что ему, такой сволочи, ещё надо?
Тело она отдала.
Не всё, и ещё не так, как ему нужно. Но он своё возьмет. Потом, когда она окончательно признает себя его.
Ему же потребовалось всё. Всё, мать вашу!
Чтобы не ждала, замерев, с глазами-блюдцами, а как хотела, неслась к нему и падала на грудь, прижималась, забирая его скупую нежность себе. Чтобы не давила в себе порывы!
Он, опьяненный не столько алкоголем, сколько сладостью её тела, её восхитительно-нежным запахом, не сразу сообразил, что она его раздевает.
