Девочка Эмина

— Ты!

Анархист приблизился почти вплотную. От него пахло деньгами и властью. Трупами и насилием.

— Ты, сопля зеленая… За Эмина не отвечай. Он мне верен. Предан как собака. Твоя проблема в том, что отдалась ему. Разницы особой нет, будешь ты за Басмановым замужем или за Эмином. В любом случае жизнь сказкой не покажется. Обещаю, Диана, — цедит он.

Валера усаживает меня в машину. Меня трясет, он едва справляется.

— Госпожа Шах, это вы зря.

Валера замолкает. Рядом орет Анархист. Пугающе кричит. Бьет кулаком в багажник.

— Вот сукин сын! Все карты переиграл! Эльдар, здравствуй. Брат, тут такое дело…

***— Мама!

Не узнаю свой крик. Хриплый, безжизненный и в то же время горящий надеждой.

Женщина с красивыми рыжими волосами стояла у окна, когда дверь открылась. Меня мягко втолкнули в комнату и снова заперли. В этом доме я провела ночь и день, но Эмина все не было.

На мой крик она обернулась, и впервые за долгое время я увидела родные голубые глаза.

Мама словно призрак увидела.

Подонок увозил меня в Москву, но еще не сказал маме, что я жива. Она давно похоронила меня.

— Я уже не мечтала… услышать твой голос. Диана! Детка…

Она заплакала. Нет, зарыдала. И сильно прижала меня к себе, едва я ее обняла. Мама запоздало кинулась ко мне. Не сразу поняла, что я уже рядом.

Казалось, что за окном уже стемнело. Эмина не было всего меньше суток, а столько всего произошло…

Мы стояли с мамой, пока голос за спиной не нарушил идиллию.

— Анна.

Тело мамы буквально окаменело в моих руках.

Она оторвалась от меня. Ее заплаканные глаза устремились на Анархиста.

— Приведи дочь в порядок. Через несколько дней возвращается Эмин.

— Хорошо… — пролепетала мама.

— Видишь, она жива. Я планировал удачно выдать ее замуж, но она сама решила свою судьбу. Возможно, это к лучшему. Останется в Волгограде. Рядом.

Анархист чего-то ждал. Я застыла, уткнувшись маме в шею.

— Спасибо, Булат. Ты очень добр с нами.

Что, мама?

— Надеюсь, я заслужил твоей любви, Анна.

Дверь шумно запирается на ключ. Ушел.

Я дышу коротко и тяжело. Эта речь — бред сумасшедшего. Так страшно мне не было даже рядом с Эмином.

— Я наберу тебе ванную, детка, — мама вытерла нескончаемые слезы, — горячую, с пеной. Как ты любишь.

— Я замерзла.

Обхватываю себя руками. Мамина покорность говорит о ее сломленности.